Чтение онлайн

–

Довольно быстро стало ясно, что ликвидация последствий прошлых практик КТ и введение новых, где это необходимо, будет медленным и болезненным процессом. Закрытие Гитмо означало, что нам необходимо найти альтернативные средства для размещения и законной обработки как существующих заключенных, так и любых террористов, захваченных в будущем. В связи с запросами, поданными на основании Закона о свободе информации (FOIA), которые прошли свой путь через суды, мне пришлось решать, следует ли рассекретить документы, связанные с программами ЦРУ по ватербордингу и выдаче заключенных, разработанными при Буше (да — юридическим запискам, оправдывающим такую практику, поскольку и записки, и сами программы уже были широко известны; нет — фотографиям самой практики, которые, как опасались Пентагон и Госдепартамент, могут вызвать международное возмущение и подвергнуть опасности наши войска или дипломатов). Наши юристы и сотрудники по национальной безопасности ежедневно решали, как обеспечить более строгий судебный надзор и надзор со стороны Конгресса за нашими усилиями в области компьютерной безопасности и как выполнить наши обязательства по обеспечению прозрачности, не выдавая террористов, читающих New York Times.

Вместо того чтобы продолжать то, что выглядело для всего мира как куча ситуативных внешнеполитических решений, мы решили, что я выступлю с двумя речами, связанными с нашими антитеррористическими усилиями. В первой, предназначенной в основном для внутреннего потребления, я буду настаивать на том, что долгосрочная национальная безопасность Америки зависит от верности нашей Конституции и верховенства закона, признавая, что сразу после 11 сентября мы иногда не соответствовали этим стандартам, и излагая, как моя администрация будет подходить к борьбе с терроризмом в дальнейшем. Вторая речь, которую планировалось произнести в Каире, будет обращена к глобальной аудитории — в частности, к мусульманам всего мира. Я обещал выступить с подобной речью во время предвыборной кампании, и хотя в связи со всеми остальными событиями некоторые члены моей команды предлагали отменить ее, я сказал Раму, что отказ от выступления — это не вариант. "Мы не сможем изменить общественное мнение в этих странах в одночасье, — сказал я, — но если мы не обратимся к источникам напряженности между Западом и мусульманским миром и не опишем, как может выглядеть мирное сосуществование, мы будем вести войны в этом регионе в течение следующих тридцати лет".

Для помощи в написании обеих речей я привлек огромные таланты Бена Родса, моего тридцати одного года спичрайтера СНБ и вскоре ставшего заместителем советника по национальной безопасности по стратегическим коммуникациям. Если Бреннан представлял собой человека, который мог действовать как проводник между мной и аппаратом национальной безопасности, который я унаследовал, то Бен связывал меня с моим молодым, более идеалистичным "я". Воспитанный на Манхэттене либеральной еврейской матерью и техасским юристом-отцом, оба из которых занимали правительственные должности при Линдоне Джонсоне, он получал степень магистра в области художественной литературы в Нью-Йоркском университете, когда произошло 11 сентября. Движимый патриотическим гневом, Бен отправился в Вашингтон в поисках пути служения, и в итоге нашел работу у бывшего конгрессмена от штата Индиана Ли Гамильтона и помог ему написать влиятельный доклад 2006 года для исследовательской группы по Ираку.

Невысокий и преждевременно лысеющий, с темными бровями, которые казались вечно нахмуренными, Бен был брошен в глубокий бассейн, и наша кампания, испытывавшая нехватку персонала, сразу же попросила его готовить документы с позицией, пресс-релизы и основные речи. Были некоторые трудности роста: Например, в Берлине они с Фавсом остановились на красивой немецкой фразе — "сообщество судьбы" — чтобы связать воедино темы моей единственной большой предвыборной речи на иностранной земле, но за пару часов до того, как я должен был выйти на сцену, выяснилось, что эта фраза была использована в одном из первых обращений Гитлера к Рейхстагу. ("Наверное, это не тот эффект, на который вы рассчитывали", — отпарировал Реджи Лав, когда я разразился смехом, а лицо Бена стало ярко-красным). Несмотря на свою молодость, Бен не стеснялся высказывать свое мнение по вопросам политики или противоречить моим старшим советникам, обладая острым умом и упрямой серьезностью, которые были сдобрены самокритичным юмором и здоровым чувством иронии. Он обладал писательским чутьем, которое я разделял, и это стало основой для отношений, не похожих на те, что сложились у меня с Фавсом: Я мог провести с Беном час, надиктовывая свои аргументы по тому или иному вопросу, и рассчитывать, что через несколько дней получу черновик, который не только отражал мой голос, но и передавал нечто более существенное: мой основополагающий взгляд на мир, а иногда даже мое сердце.

Вместе мы довольно быстро подготовили речь о борьбе с терроризмом, хотя Бен сообщил, что каждый раз, когда он отправлял проект в Пентагон или ЦРУ для комментариев, он возвращался с правками, красными линиями, проведенными через любое слово, предложение или характеристику, которые считались хотя бы отдаленно спорными или критикующими такие методы, как пытки — не слишком тонкие акты сопротивления со стороны карьеристов, многие из которых приехали в Вашингтон вместе с администрацией Буша. Я сказал Бену игнорировать большинство их предложений. 21 мая я произнес речь в Национальном архиве, стоя рядом с оригиналами Декларации независимости, Конституции и Билля о правах — на случай, если кто-то в правительстве или за его пределами упустил суть.

Мусульманская речь", как мы стали называть второе главное обращение, была сложнее. Помимо негативных образов террористов и нефтяных шейхов, которые можно увидеть в новостях или в кино, большинство американцев мало что знали об исламе. Между тем, опросы показали, что мусульмане во всем мире считают, что Соединенные Штаты враждебно относятся к их религии, и что наша ближневосточная политика основана не на заинтересованности в улучшении жизни людей, а скорее на сохранении поставок нефти, убийстве террористов и защите Израиля. Учитывая этот раскол, я сказал Бену, что наша речь должна быть направлена не столько на изложение новой политики, сколько на то, чтобы помочь двум сторонам понять друг друга. Это означало признание выдающегося вклада исламских цивилизаций в развитие математики, науки и искусства и признание той роли, которую сыграл колониализм в некоторых из продолжающихся на Ближнем Востоке конфликтов. Это означало признать безразличие США к коррупции и репрессиям в регионе в прошлом, наше соучастие в свержении демократически избранного правительства Ирана во время холодной войны, а также признать страшные унижения, которым подвергаются палестинцы, живущие на оккупированной территории. Услышав такую фундаментальную историю из уст президента США. Я полагал, что это застанет многих людей врасплох и, возможно, откроет им глаза на другие суровые истины: что исламский фундаментализм, который стал доминировать в большей части мусульманского мира, несовместим с открытостью и терпимостью, которые питают современный прогресс; что слишком часто мусульманские лидеры разжигают недовольство Западом, чтобы отвлечь внимание от собственных неудач; что палестинское государство может быть создано только путем переговоров и компромисса, а не подстрекательства к насилию и антисемитизму; и что ни одно общество не может добиться настоящего успеха, если систематически подавляет своих женщин.

Мы все еще работали над речью, когда приземлились в Эр-Рияде, Саудовская Аравия, где я должен был встретиться с королем Абдаллой бен Абдель Азизом Аль Саудом, Хранителем двух священных мечетей (в Мекке и Медине) и самым влиятельным лидером арабского мира. Я никогда раньше не ступала на территорию королевства, и на пышной церемонии встречи в аэропорту первое, что я заметила, это полное отсутствие женщин или детей на асфальте или в терминалах — только ряды усатых мужчин в военной форме или традиционных таубе и гхутре. Я, конечно, ожидал этого; так принято в Персидском заливе. Но когда я забрался в "Зверя", меня все равно поразило, насколько гнетущим и печальным казалось это сегрегированное место, как будто я внезапно попал в мир, где все цвета были приглушены.

Король устроил меня и мою команду на своем конном ранчо под Эр-Риядом, и пока наш кортеж и полицейский эскорт мчались по широкому, безупречному шоссе под слепящим солнцем, массивные, ничем не украшенные офисные здания, мечети, торговые точки и салоны роскошных автомобилей быстро сменялись пустыней, я думал о том, как мало ислам Саудовской Аравии похож на ту версию веры, которую я наблюдал в детстве, живя в Индонезии. В Джакарте в 1960-х и 70-х годах ислам занимал в культуре страны примерно такое же место, как христианство в среднем американском городе или поселке — значимое, но не доминирующее. Призыв муэдзина к молитве украшал дни, свадьбы и похороны проходили в соответствии с предписанными верой ритуалами, в месяцы поста деятельность замедлялась, а в меню ресторана трудно было найти свинину. В остальном люди жили своей жизнью: женщины ездили на Vespas в коротких юбках и на высоких каблуках по дороге в офис, мальчики и девочки запускали воздушных змеев, а длинноволосые молодые люди танцевали под Beatles и Jackson 5 на местной дискотеке. Мусульмане были практически неотличимы от христиан, индуистов или неверующих с высшим образованием, как мой отчим, когда они втискивались в переполненные автобусы Джакарты, заполняли места в кинотеатрах на последнем фильме про кунг-фу, курили у придорожных таверн или прогуливались по какофоничным улицам. Откровенно набожных людей в те дни было мало, они были если не объектом насмешек, то, по крайней мере, обособленными, как Свидетели Иеговы, раздающие брошюры в одном из районов Чикаго.

Саудовская Аравия всегда была другой. Абдулазиз ибн Сауд, первый монарх страны и отец короля Абдаллы, начал свое правление в 1932 году и был глубоко привержен учениям священнослужителя XVIII века Мухаммада бин Абд аль-Ваххаба. Последователи Абд аль-Ваххаба утверждали, что исповедуют неискаженную версию ислама, считая шиитский и суфийский ислам еретическим и соблюдая религиозные догматы, которые считались консервативными даже по стандартам традиционной арабской культуры: публичное разделение полов, избегание контактов с немусульманами, отказ от светского искусства, музыки и других развлечений, которые могли бы отвлечь от веры. После распада Османской империи после Первой мировой войны Абдулазиз установил контроль над соперничающими арабскими племенами и основал современную Саудовскую Аравию в соответствии с этими ваххабистскими принципами. Завоевание Мекки — места рождения пророка Мухаммеда и места, куда прибывают все мусульманские паломники, стремящиеся выполнить пять постулатов ислама, а также священного города Медины обеспечило ему платформу, с которой он мог оказывать огромное влияние на исламскую доктрину во всем мире.

Открытие нефтяных месторождений Саудовской Аравии и несметные богатства, которые были получены благодаря этому, еще больше расширили это влияние. Но это также обнажило противоречия, связанные с попытками сохранить такие ультраконсервативные практики в условиях быстро модернизирующегося мира. Абдулазиз нуждался в западных технологиях, ноу-хау и каналах сбыта, чтобы в полной мере использовать вновь обретенные сокровища королевства, и заключил союз с Соединенными Штатами, чтобы получить современное оружие и обезопасить саудовские нефтяные месторождения от соперничающих государств. Члены расширенной королевской семьи привлекли западные фирмы для инвестирования своих огромных активов и отправили своих детей в Кембридж и Гарвард для изучения современных методов ведения бизнеса. Молодые принцы открыли для себя привлекательность французских вилл, лондонских ночных клубов и игровых залов в Вегасе.

Иногда я задавался вопросом, был ли момент, когда саудовская монархия могла бы пересмотреть свои религиозные обязательства, признать, что ваххабистский фундаментализм, как и все формы религиозного абсолютизма, несовместим с современностью, и использовать свое богатство и власть, чтобы направить ислам в более мягкое, более терпимое русло. Скорее всего, нет. Старые устои были слишком глубоко укоренившимися, и по мере роста напряженности в отношениях с фундаменталистами в конце 1970-х годов, короли, возможно, пришли к правильному выводу, что религиозная реформа неизбежно приведет к неудобным политическим и экономическим реформам.