Чтение онлайн

У подъезда стоял длинный белый лимузин. Шофер, сняв фуражку, с улыбкой открыл перед дамами дверцу.

– Здравствуйте, Эжен, – сказал Сибилла привычно, как старая знакомая, и Клер повторила за ней, словно ученица:

– Здравствуйте, Эжен.

Посещение заводов Ларрака осталось в памяти Клер апокалиптическим видением. Маленькая автомотриса, управляемая самим патроном, молнией носилась из цеха в цех. В гигантских помещениях с застекленными стенами с прерывистым шумом вращались поршни сотен станков, которые полировали, сваривали, скоблили, роняя на пол металлическую стружку и рассыпая вокруг снопы искр; сверху, над головой посетительниц, мостовые краны переносили на чудовищных крюках огромные гусеничные цепи. Ларрак выкрикивал объяснения, тонувшие в машинном грохоте. Клер ничего не понимала, но ее захватило чувство волшебного могущества, исходившего от этого человека.

– Ты что делаешь, Люка? – крикнул Ларрак одному из рабочих.

– Распределительный вал, месье Альбер.

– Какой порядковый номер?

– G.135.23, месье Альбер.

В другом цеху он остановился, наблюдая за рабочим, который шлифовал какую-то деталь:

– Нет, не так, старина… Смотри, как надо!

Патрон скинул пиджак и сунул его Сибилле, которая взяла его с шутливым почтением. Потом он встал на место рабочего:

– Ну вот… Так у тебя дело пойдет в два раза быстрее!

Провожая их к машине, он заговорил о только что начавшейся русской революции, которая ужасно напугала многих буржуа:

– Капитализм, коммунизм… да какая мне разница?! Это всего лишь слова. При любом режиме нужны будут хорошие техники. Ну кто сможет управлять этим заводом, кроме меня? Никто. Я его создал, живу им, он у меня в крови. Дайте Франции какое угодно правительство – социалистическое, коммунистическое. Но если ему понадобятся танки, чтобы воевать с Германией, оно обратится к Альберу Ларраку. Так почему же все хотят, чтобы я беспокоился об идеологии? Значение имеют факты, и только факты. А факты – это я!

Клер подумала: «Пока не найдется другой», но поостереглась произнести это вслух.

Когда кузины очутились в машине, наедине, Сибилла спросила:

– Ты довольна?

– Я оглушена! – ответила Клер. – И у меня болит голова. Но я довольна. В этом заводе есть какая-то жестокая красота. И потом, здесь я наконец чувствую, что живу современной жизнью. А в Сарразаке я жила в безвременье… или на кладбище.

И она спросила себя: чем сейчас заняты ее мать и мисс Бринкер? Мадам Форжо наверняка протыкает иглой воинов на своей вышивке. А мисс Бринкер разъясняет Мари, которая слушает ее с оскорбленным, отсутствующим видом, как в Англии готовят the porridge and the bread and butter pudding, [56] или вяжет носки цвета хаки. В лугах, наверное, уже пахнет скошенной травой. А в самой влажной ложбинке долины, может быть, еще цветут нарциссы.

В начале июля Клер получила письмо, которое ее потрясло. Оно было написано товарищем Клода Парана и пришло в Сарразак, откуда его переслала мисс Бринкер. «Мадемуазель, – писал лейтенант Эстев, – я выполняю печальный долг, имея Вам сообщить, что мой командир и друг, капитан Паран, вчера был убит. Он просил меня в случае, если с ним произойдет несчастье, уничтожить Ваши письма, которые всегда носил с собой, написать Вам и передать, что он до конца любил Вас. Я хочу, чтобы Вы знали, как все мы восхищались его мужеством. Он был представлен к ордену Военного креста…»

Далее следовали подробности последнего боя капитана.

Клер долго и горько упрекала себя: «Я отвергла этого несчастного юношу. А он был героем. Я же судила его по мелким недостаткам. Я была злой, эгоистичной, мелочной. Если бы в тот день, в Брантоме, я смогла обуздать свои чувства, два последних года его жизни были бы счастливее». Но потом подумала: «Все так, но, предположим, Клод остался бы в живых, тогда к чему привела бы эта ложь? Только к новым и более пагубным недоразумениям!»

За истекшие два месяца Сибилла представила Клер множество молодых людей – прославленных авиаторов, награжденных Военным крестом с пальмовой ветвью, молодых англичан с сиренево-белым Military Cross [57] на груди. Но ее не привлек ни один из них. Многие стремились завоевать ее сердце во время танцев, иногда продолжавшихся до ночи. Но ее неизменно отталкивали их фамильярные жесты, попытки прижаться теснее, сорвать поцелуй.

– Мелизанда, мальчики говорят, что ты настоящая ледышка, – упрекала ее Сибилла.

– Напротив, Сибилла, я отвергаю эту разменную монету подлинных чувств именно потому, что по-настоящему романтична. Впрочем, ты, наверное, тоже не позволила бы обнимать себя первому встречному.

– Я – совсем другое дело: я замужем, люблю Роже и берегу себя для него. А ты-то ведь свободна.

– Ты права, я свободна – свободна беречь себя для человека действительно достойного быть любимым.

– Это прекрасное желание, лапочка моя. Но пока ты лишаешь себя некоторых удовольствий. Долгий поцелуй, нежные губы, сильные руки, тесные объятия – все это так приятно!

– Настолько ли приятно, Сиб? А может быть, женщины просто обманывают себя, поверив мужчинам, которые написали почти все книги о любви и убедили их, как это восхитительно – отдаваться?

– Ты не знаешь, о чем говоришь, лапочка! Заниматься любовью очень приятно. Конечно, не сразу, не абы как, не абы с кем, но это истинное наслаждение, как сказал бы Ларивьер. Когда-нибудь ты это поймешь.

Клер подумала: кузина говорит искренне и она любит Роже Мартена, однако эта любовь превратила ее в рабыню. Вот женщины типа Роланды Верье ведут жизнь куда более независимую. Клер не испытывала никаких дружеских чувств к Роланде, но восхищалась ее смелостью и силой характера. Она часто наблюдала за ней на приемах у Ларрака и видела, как та «раскидывает сети», чтобы поймать в них очередного министра или посла, которые были ей нужны для каких-то таинственных целей. И всегда это была искуснейшая игра, успеху которой способствовало непомерное тщеславие мужчин.

«Если бы я захотела…» – думала иногда Клер.

Но она не хотела, продолжая оберегать себя для настоящего, волшебного чувства, и повторяла себе, как некогда в Сарразаке: «Я жду чего-то неведомого».

А пока она тешилась, с наивной радостью неизбалованного существа, той сказочной жизнью, которую дарил ей каждый новый день. Для нее, попавшей в свиту Ларрака, реальная жизнь, невзирая даже на войну, превратилась в сказку «Тысячи и одной ночи». Все пути были легкими, все двери – открытыми. «Стол господина Ларрака!» – провозглашал метрдотель в ресторане «У Вуазена», и стол, украшенный цветами, уже ждал их. «Ложа господина Ларрака!» – объявляли контролеры, и тотчас же билетерша почтительно указывала им дорогу. «Как мне хотелось бы увидеть витражи Шартрского собора!» – призналась однажды Клер Ларивьеру, и на следующий же день длинный белый лимузин был предоставлен в ее распоряжение.

Ее комната заполнялась книгами в роскошных переплетах – подарками патрона, выбранными Ларивьером. Наручные часики, украшенные бриллиантами, она получила от него же в качестве шутливого подарка, после того как опоздала на встречу и заставила его прождать целых десять минут. Победа в игре «филиппина», [58] легко одержанная пунктуальной девушкой над рассеянным человеком, принесла Клер колье с аквамаринами, под цвет ее глаз. По воскресеньям кузины ездили обедать в Версаль, в маленький, но чудесно отделанный домик, который Ларивьер любовно обставил мебелью в самом что ни есть подлинном стиле Людовика XVI. Классический французский парк с колоннадами вокруг водоемов переходил в парк Трианона. Гости, съезжавшиеся на уик-энд, почти всегда были интересными людьми. Многие политики появлялись здесь с целью добиться поддержки Ларрака, которому принадлежали две газеты – утренняя и вечерняя. Клер довелось увидеть Бриана, который с удовольствием поболтал с ней и рассказал несколько историй из жизни моряков. Он соединял в себе пылкое воображение кельта с расчетливым умом старого парламентария. Дядя Шарль также был постоянным гостем в Версале и постоянной мишенью для дружеских шуток патрона. Его любовница мадам Жанен, бесталанная певица, ради прекрасных глаз которой Шарль субсидировал Опера Комик, приезжала на воскресный обед, но к вечеру покидала Версаль, стыдливо скрывая свою связь, о которой знали все на свете.

– Мамзель Клер все хорошеет и хорошеет! – констатировал дядюшка Шарль. – Вылитый портрет бабушки Форжо! Ну и как, довольна ли жизнью наша милая Клеретта?

– Так довольна, дядя, что и выразить не могу! – отвечала Клер.

Это было самое тяжелое военное лето. В результате провала наступления французская армия за несколько недель понесла ужасные потери. Россия слабела, Англия медлила, Франция была раздроблена. Кайо и Бриан противостояли Клемансо, стороннику войны до победного конца. Председатели Совета сменялись с невиданной быстротой.