Чтение онлайн

— Сколько раз это происходило?

— Я не знаю. Четыре или пять раз, думаю.

— Можно взглянуть на исповедальню? — спросил Девейни.

— Конечно, идите за мной, — откликнулся Кинселла.

— Вы исповедуете каждую неделю?

— Да. Всегда много народу на Рождество и Пасху, но в основном это не очень востребовано.

Кинселла жестом предложил Девейни открыть дверь в исповедальню и заглянуть в центральное помещение, где, как тот убедился, не было ничего, кроме бархатной подушки для священника и раздвижных деревянных дверок. Левые дверцы были открыты, и он мог видеть, где исповедник через решетку, покрытую черной материей, выслушивает признания.

— Вы не против, если я на минуту войду? — попросил Девейни. — Как заходит исповедующийся?

— Всегда справа. Для меня, разумеется, когда я внутри. А это что-то меняет?

Девейни показалось, что он расслышал волнение в голосе Кинселлы, напоминающее энтузиазм рядового гражданина, который принимает участие в полицейском расследовании — энтузиазм, который не всегда к лицу и полицейскому.

— Возможно, — ответил Девейни. Он стоял как раз напротив двери исповедальни, осматривая внутренность церкви. — Кто бывает у вас постоянно?

— Трудно сразу перечислить.

— Возможно, кто-то мог видеть ваш фантом.

Кинселла, оказывается, уже думал об этом.

— Миссис Фелан, что живет как раз рядом с нами, в переулке. Том Данн, с тех пор как вышел на пенсию, приходит каждую неделю, и Маргрет Конвей. Ну, и некоторые другие.

Самая безобидная компания, какую только можно вообразить, подумал про себя Девейни. И много же у них, наверное, грехов!

— Где они ждут своей очереди?

— На скамьях, сразу напротив. Но, как я сказал, этот некто всегда ждет, пока последний из них уйдет, прежде чем зайти с другой стороны. Сомневаюсь, видел ли его кто-нибудь из них.

Девейни открыл дверь и вошел в исповедальню с той стороны, с которой входил призрачный кающийся грешник. Когда последний раз он был в таком же месте, он был в возрасте Патрика, маленького алтарного служки с промытыми мозгами и нечистыми мыслишками. Он закрыл дверь, чтобы достичь полного эффекта. Он чуть улыбнулся, отчетливо вспомнив тот момент, когда отверг идею Бога. Это было не сложнее, чем щелкнуть выключателем. С тех пор он чувствовал себя лучше. Он преклонил колени пред аналоем, но не принял предписанную позу, а рассматривал интерьер крошечного пространства. В его голове зазвучали покаянные признания: осуждение ближнего, недостаток смирения, склонность к спиртному, словно Бог — некий счетовод, записывающий каждое мелкое прегрешение. Впрочем, могли быть и серьезные грехи. Что всегда твердит Хулихан? Он будто услышал характерный гнусавый говорок своего старого приятеля, отрывисто перечислявшего: «Пьянство, мошенничество, блуд и колдовство. И нет тому конца, куда ни взгляни». Ладони Девейни увлажнились, дыхание участилось, но он оставался в исповедальне, слабо освещенной через маленькое зарешеченное окошечко. Он попытался вздохнуть поглубже, но почувствовал, что дыхание затрудняется. Девейни ощутил головокружение и понял: следует выбираться. Он коснулся аналоя, чтобы подняться на ноги и, хотя не до конца поборол панику, почувствовал под пальцами необычную шершавость. С большим усилием он встал и выбрался из исповедальни, глотая воздух. Кинселла был прямо перед ним.

— Вам плохо? — Лицо священника выказывало искреннюю озабоченность. Девейни присел на край ближайшей скамьи и попытался восстановить дыхание.

— Кажется, грипп подхватил, — пояснил он, когда смог, вытирая лицо скомканным платком из заднего кармана.

— Вы уверены? Может, позвонить доктору?

Девейни покачал головой. Он не должен здесь находиться. И отнюдь не хочет, чтобы его товарищи из полиции узнали об этом. Он вновь вошел в открытую дверь исповедальни. И наклонился, чтобы осмотреть аналой. То, что он ощутил пальцами, оказалось буквами или инициалами, грубо вырезанными на дереве, скорее всего — перочинным ножом. Чтобы рассмотреть их, ему пришлось едва ли не лечь на пол. Из нагрудного кармана он вытащил маленький фонарик и осветил затемненное место. Это не были инициалы, но цепочка букв — О Н З Н А Е Т Г Д Е О Н И.Ему потребовалось еще несколько секунд, чтобы выделить слова: «Он… знает… где… они». Девейни почувствовал, что дыхание опять замерло.

— На сей раз все, святой отец, — сказал он, поднимаясь и убирая фонарик в карман куртки. — Но сделайте мне одолжение. Не позволяйте никому сюда заходить. Выведите всех из церкви и заприте ее, пока я не вернусь.

Было уже почти два тридцать, когда Нора подъехала к Драмклегганскому монастырю. Она услышала звуки флейты и шум мотыги, вгрызающейся в сырую почву. Весь путь сюда она размышляла: рассказать кому-нибудь о телефонном звонке или нет. В конце концов она решила держать язык за зубами, пока не произойдет что-нибудь еще. Впрочем, Нора не представляла, что это будет. Держа в руках папку со снимками кольца, она направилась туда, где работал Кормак. Он был к ней спиной, и она подошла ближе, восхищаясь тем, как ловко он машет тяжелой мотыгой. Она выбрала момент, когда острое лезвие вонзилось в землю, и тогда заговорила:

— Я вернулась. Я привезла то, что вы просили.

Услышав ее голос, Кормак выпустил деревянную рукоятку и повернулся, вытирая ладони о пыльные джинсы.

— О, привет, — сказал он. — Спасибо.

Мгновение они неловко стояли, глядя друг на друга. День был облачный, но теплый, и его лицо покрывал пот.

— А у меня некоторый прогресс, — наконец сказав он, указав на второй ряд тестовых траншей, который он выкопал на глубину около трех футов. Должно быть, он упорно работал, пока она отсутствовала.

— Я вижу. Что-нибудь нашли?

— Лишь несколько черепков. Я не очень-то продвинулся на этом участке.

Наступила пауза, после которой они заговорили разом.

— Простите, — сказала Нора. — Вы первый.

— Нет, только вы, — настоял Кормак.

— Ну, хорошо. Этот кусок металла в ротовой полости девушки — вы никогда не догадаетесь, чем это оказалось. — Она протянула папку, которая открылась на глянцевитом изображении золотого кольца, увеличенного раз в пять, причем красный камень из-за съемки со вспышкой выглядел слегка размытым.

— Есть надпись, — уточнила Нора. — Думаю, вы увидите ее на следующих фотографиях.

Кормак сел на край канавы, чтобы просмотреть снимки более тщательно.

— Ошеломительная находка, но что это нам дает? Вряд ли она оказалась в болоте до 1652 года — но начиная с этого времени могла попасть туда когда угодно. Возможно, кольцо было гравировано в 1652 году, но захоронено с ней много позже.

Он казался разочарованным.

— Хотя бы что-то, — сказала Нора. Она чувствовала себя слегка задетой тем, что он был не очень впечатлен.

— И какие выводы сделал Робби? Я думаю, вы уже сказали ему.

— Ничего обнадеживающего, но согласился помочь, поискать судебные или брачные записи. Мне тут пришло в голову по дороге, что ОФ может означать О’Флаэрти.

— Конечно. Но это может быть и О’Флинн или О’Фэллон. Мы ничего не выясним, а закончим тем, что будем ходить по кругу и терять голову от предположений.

— Я не сомневаюсь, что мы можем выяснить, кто она, — сказала Нора. — Не знаю, почему я так в этом уверена, просто уверена, и все. Посмейтесь надо мной, но я думаю, кольцо — что-то вроде послания. Единственный способ, какой она могла придумать, чтобы сообщить нам, кто она.

— Кто угодно мог засунуть ей в рот это кольцо, даже после того как она уже умерла. Тут не о чем говорить. Видите, мы уже выходим из себя, споря об этом. Но что если мы пойдем и поговорим с Недом Рафтери, школьным учителем? — Кормак явно искал примирения.

— Хорошо, — согласилась она. — А что вы мне собирались рассказать?

Она внимательно слушала, пока Кормак повествовал о том, что произошло в ее отсутствие: свет в лесу, полуночная болтовня с Хью Осборном и его утренний визит в башню.