Чтение онлайн

Прекрасному фрегату не везло с погодой. Шторма почти непрерывно преследовали его и основательно потрепали. Записки Гончарова, секретаря посольства и официального летописца экспедиции, или, как он сам рекомедавался: "Там я редактор докладов, отношений и предписаний; здесь - певец, хотя ex officio, похода", пестрят описаниями штормов.

"Море бурно и желто, облака серые, непроницаемые; дождь и снег шли попеременно… Ванты и снасти леденели. Матросы в байковых пальто жались в кучу. Фрегат, со скрипом и стоном, переваливался с волны на волну; берег, в виду которого шли мы, зарылся в туманах. Вахтенный офицер, в кожаном пальто и клеенчатой фуражке, зорко глядел вокруг, стараясь не выставлять наружу ничего, кроме усов, которым предоставлялась полная свобода мерзнуть и мокнуть… Все полупортики, люминаторы были наглухо закрыты, верхние паруса убраны, пушки закреплены задними талями, чтоб не давили тяжестью своего борта. Я не только стоять, да и сидеть уже не мог, если не во что было упираться руками и ногами. В каюте лампы, картинки, висячий барометр вытягивались горизонтально."

Это ещё Балтийское море. А затем были ещё шторма в Атлантике, задержавшие фрегат и не позволившие идти вокруг Мыса Горн. Путь вокруг Африки также сопровождался штормами, а у берегов Суматры "Паллада" с трудом избежала встречи со смерчем. Но хуже всего пришлось ей в Тихом океане.

"Надо знать, что еще в Гонконге и китайцы, и европейцы говорили нам, что в этот год поджидается ураган; что ураганов не было уже года четыре. Ураган обыкновенно определяют так: это вращающийся, переходящий с румба на румб ветер. Можно определить и так: это такой ветер, который большие военные суда, купеческие корабли, пароходы, джонки, лодки и всё, что попадется на море, иногда и самое море, кидает на берег, а крыши, стены домов, деревья, людей и всё, что попадется на берегу, иногда и самый берег, кидает в море. С нами ничего подобного этому не случилось, впрочем, может быть, оттого, что не было близко берега. Поэтому нас ветер кидал лишь по морю, играл нами как кошка мышью; схватит, ударит с яростью о волны, поставит боком… Тут бы на дно, а он перекинет на другой бок, поднимет и поставит на минуту прямо, потом ударит сверху и погрузит судно в хлябь. Волны вытолкнут его назад, а ветер заревет, закружится около, застонет, засвистит, обрызжет и обольет корабль облаком воды, вырвет парус и, торжествующий, понесется по необозримому, мрачному пространству, гоня воду, как прах. Однако ничего важного не мог он сделать. Китайцы называют ураган тайфун, то есть сильный ветер, а мы изменили это слово в тифон…

Ветер ревел; он срывал вершины волн и сеял их по океану, как сквозь сито: над волнами стояли облака водяной пыли… Точно несколько львов и тигров бросаются, вскакивают на дыбы, чтоб впиться один в другого, и мечутся кверху, а там вдруг целой толпой шарахнулись вниз - только пыль столбом стоит поверх, и судно летит туда же за ними, в бездну, но новая сила толкает его опять вверх и потом становит боком. Горизонт весь в серой пыли. Правильного волнения почти нет: вода бурлит, как кипяток; волны потеряли очертания.

Беспрестанно ходили справляться к барометру. "Что, падает?" 30 и 15. Опять - 29 и 75, потом 29 и 45, потом 29 и 30-29 и 15 - наконец, 28/42. Он падал быстро, но постепенно, по одной сотой, и в продолжение суток с 30/75 упал до 28/42. Когда дошел до этой точки, ветер достиг до крайних пределов свирепости.

Орудия закрепили тройными талями и, сверх того, еще занесли кабельтовым, и на этот счет были довольно покойны. Качка была ужасная. Вещи, которые крепко привязаны были к стенам и к полу, отрывались и неслись в противоположную сторону, оттуда назад. Так задумали оторваться три массивные кресла в капитанской каюте. Они рванулись, понеслись, домчались до средины; тут крен был так крут, что они скакнули уже по воздуху, сбили столик перед диваном и, изломав его, изломавшись сами, с треском упали все на диван… Окна в каюте были отворены настежь, и море было пред моими глазами во всей своей дикой красе. Только в одни эти окна, или порты, по-морскому, и не достигала вода, потому что они были высоко; везде же в прочих местах полупортики были задраены наглухо деревянными заставками, иначе стекла летят вдребезги и при крене вал за валом вторгается в судно. В кают-компании, в батарейной палубе вода лилась ручьями и едва успевала стекать в трюм. Везде мокро, мрачно, нет убежища нигде, кроме этой верхней каюты. Но и тут надо было наконец закрыть окна: ветер бросал верхушки волн на мебель, на пол, на стены. Вечером буря разыгралась так, что нельзя было расслышать, гудит ли ветер, или гремит гром. Вдруг сделалась какая-то суматоха, послышалась ускоренная команда, лейтенант Савич гремел в рупор над ревом бури.

–  Что такое?
– спросил я кого-то.

–  Фок разорвало, - говорят.

Спустя полчаса трисель вырвало. Наконец разорвало пополам и фор-марсель. Дело становилось серьезнее; но самое серьезное было еще впереди. Паруса кое-как заменили другими. Часов в семь вечера вдруг на лицах командиров явилась особенная заботливость - и было от чего. Ванты ослабели, бензеля поползли, и грот-мачта зашаталась, грозя рухнуть.

Знаете ли вы, что такое грот-мачта и что ведет за собой ее падение? Грот-мачта - это бревно, фут во сто длины и до 800 пуд весом, которое держится протянутыми с вершины ее к сеткам толстыми смолеными канатами, или вантами. Представьте себе, что какая-нибудь башня, у подножия которой вы живете, грозит рухнуть; положим даже, вы знаете, в которую сторону она упадет, вы, конечно, уйдете за версту; а здесь, на корабле!.. Ожидание было томительное, чувство тоски невыразимое. Конечно, всякий представлял, как она упадет, как положит судно на бок, пришибет сетки (то есть край корабля), как хлынут волны на палубу: удастся ли обрубить скоро подветренные ванты, чтобы вдруг избавить судно от напора тяжести на один бок. Иначе оно, черпнув глубоко бортом, может быть, уже не встанет более…"

Это был самый тяжёлый момент. Ценою невероятных усилий всего экипажа мачту удалось закрепить, а спустя несколько часов Унковский смог вывести фрегат из полосы тайфуна. 26 июня потрёпанная "Паллада" смогла добраться до условленного места рандеву, закрытой бухты на острове Бонинсима. "Бонинсима по-китайски или по-японски значит Безлюдные острова, но было тут очень даже многолюдно. Нас уже поджидали корвет "Оливуца" из Камчатки, транспорт Американской компании "Князь Меншиков" из Новороссийска и паровая шкуна "Восток", а с ними курьеры из России, которые, конечно, привезли письма. Все волновались этими надеждами."

Вместе с этой почтой на "Палладу" были доставленны и особые послания адмиралу Путятину. Во-первых, официальное назначение на новую должность, согласно которому "В дополнение… к Японскому двору миссии в качестве чрезвычайного Посланника и Полномоченного Министра его превосходительства контр-адмирала Евфимия Ивановича Путятина Его Императорское Величество сверх того Высочайше соизволил вверить в управление Американскими колониями в должности генерал-губернатора". Во-вторых, личная записка Николая Павловича.

"Весьма сожалею Евфимий Васильевич что вынужден в придачу к посольским Вашим обязанностя взвалить на Ваши плечи ношу столь тяжкую. Однако положение сложившееся в колониях наших требуют немедленного вмешательства… Верю, что Вы способны с честью совершить должное. А в помощь посылаю к Вам опытного и надежного во всех отношениях офицера полковника Стогова."

Умеющий читать между строк, а в России, не владеющий сим исскуством в чинах не продвинется, без труда понял бы всё, что хотел сказать Николай Пвлович. "Продолжай заниматься своим посольством, благо статус твой значительно повысился и с японцами теперь можешь разговаривать как владетельный князь. Человечку же моему доверенному в делах его не мешай, а напротив, оказывай всемерную помощь."

Путятин всё понял правильно, с детства был умён, не даром после подведения итогов выпускных экзаменов в Морском кадетском корпусе он оказался первым по выпуску. Да и капитан 2-го ранга Михаил Петрович Лазарев, который, даже рискуя поссориться с начальством, сам подбирал офицеров, не зря взял в кругосветку на "Крейсере" только что выпущенного мичмана. А после вояжа добился перевода Путятина на свой новый корабли, линейный "Авось", вместе с другими офицерами: лейтенантом Нахимовым, мичманом Корниловым, гардемарином Истоминым. Имел Михаил Петрович глаз на людей.

Путятин отличился в Наваринском сражении, успешно командовал различными кораблями, был не раз награждён и успешно продвигался в чинах. Но с возрастом в морском офицере всё больше стали проявляться властолюбие и честолюбие. Евфимий Васильевич хотел большего, чем просто офицерская карьера, пусть даже и с адмиральским чином. После ранения, полученного 5 мая 1839г. при высадке десанта у местечка Субаши (в этом деле он командовал батальоном моряков в отряде генерал-лейтенанта Раевского и, "за отличие в сражении" был произведен в капитаны 1-го ранга), Путятин "для поправления здоровья" отправился долечивать рану за границей, в Англии. Одновременно он выхлопотал себе поручение правительства по заказу нескольких пароходов для Черноморского флота. За время лечения-командировки Путятин наладил связи в дипломатических кругах и, по возвращении в октябре 1840г. в Россию Евфимий Васильевич получил назначение офицером по особым поручениям при начальнике Главного морского штаба. Считается, что протекцию ему составил граф Нессельроде, но возможно, что и сам Николай Павлович обратил внимание на способного моряка. Факт, что в 1842г. Путятин по приказу императора отправился с поручением в Персию к Мухамед-шаху. Новоиспечённому дипломату удалось убедить персидского шаха отменить ограничения по торговле с Россией, принять меры по разграничению водных пространств для рыболовства и согласиться на установлении пароходного сообщения между Россией и Персией. Сверх своих дипломатических обязанностей Путятин "ради упрочения русской торговли на Каспийском море, главным препятствием для которой являлось пиратство, которым занимались туркменцы… основал в Астрабадском заливе военную станция дабы путем решительных действий усмирить пиратов".

Дипломатические успехи Евфимия Васильевича были оценены по достоинству и в последующие годы он часто отправлялся с различными миссиями в Англию, Нидерланды, Турцию, Египет. Но и этого было мало честолюбивому моряку. В 1843г. им был разработал план организации экспедиции к восточным морским границам Китая и Японии. В докладной записке на имя государя императора Путятин писал:

"Благоразумно исследовать восточную нашу границу с Китаем… Доселе мы знаем только то, что на всем протяжении восточного берега нет ни одного благонадёжного порта. Залив между материком и Сахалином нам вовсе не известен. Отыскание более удобного порта в этих местах, чем Охотск… уже само по себе не есть предмет бесполезный, а потому можно было бы поручить экспедиции осмотреть и описать означенные малоизвестные берега. С плаванием судов в Охотском море не было бы несовместимым соединить и новую попытку для открытия сношения с Японией".