Чтение онлайн

После этого вдруг раздался крикливый, жесткий, как карканье вороны, голос Кичибе: он по-голландски передал содержание бумаги нам.

В бумаге заключалось согласие горочью принять посольство. Только было адмирал собрался ответить, как тут же полномочный достал другую бумагу и тем же порядком прочел ее; тот же старик, секретарь, взял и передал ее, с теми же церемониями, Кичибе. В этой второй бумаге сказано было, что "письмо от посольства будет принято, но что скорого ответа на него быть не может".

Оно покажется нелогично, не прочитавши письма, сказать, что скорого ответа не может быть. Так, но имея дело с японцами, надо отчасти на время отречься от европейской логики и помнить, что это крайний Восток. Я выше сказал, что они народ незакоренелый без надежды и упрямый: напротив, логичный, рассуждающий и способный к принятию других убеждений, если найдет их нужными. Это справедливо во всех тех случаях, которые им известны по опыту; там же, напротив, где для них всё ново, они медлят, высматривают, выжидают, хитрят. Не правы ли они до некоторой степени? От европейцев добра видели они пока мало, а зла много: оттого и самое отчуждение их логично…

После "делового" разговора начались взаимные учтивости. С обеих сторон уверяли, что очень рады познакомиться…

Старик всё поглядывал на нас дружески, с улыбкой.

"Мы приехали из-за многих сотен, - начал он мямлить, - а вы из-за многих тысяч миль; мы никогда друг друга не видали, были так далеки между собою, а вот теперь познакомились, сидим, беседуем, обедаем вместе. Как это странно и приятно!" Мы не знали, как благодарить его за это приветливое выражение общего тогда нам чувства. И у нас были те же мысли, то же впечатление от странности таких сближений.

С музыкой, в таком же порядке, как приехали, при ясной и теплой погоде, воротились мы на фрегат.

Казалось бы дело стронулось, но вдруг, 9-го октября, после обеда, сказали, что едут гокейнсы. И это не важность: мы привыкли. Вахтенный офицер посылает сказать обыкновенно К.Н.Посьету. Гокейнсов повели в капитанскую каюту. Я был там. "А! Ойе-Саброски! Кичибе!" - встретил я их, весело подавая руки; но они молча, едва отвечая на поклон, брали руку. Что это значит? Они, такие ласковые и учтивые, особенно Саброски: он шутник и хохотун, а тут… Да что это у всех такая торжественная мина; никто не улыбается?

Баниосы объявили, что они желают поговорить с адмиралом. Мы с Посьетом давай ломать голову о чем? Наконец Саброски, вздохнув глубоко и прищурив глаза, начал говорить так тихо, как дух, как будто у него не было ни губ, ни языка, ни горла; он говорил вздохами; кончил, испустив продолжительный вздох. Кичибе, с своей улыбкой, с ясным взглядом и наклоненной головой, просто, без вздохов и печали, объявил, что сиогун, ни больше ни меньше, как gestorben - умер!

Мы окаменели на минуту. "Скажите, - заметил адмирал чиновникам, - что я вполне разделяю их печаль". Баниосы поклонились, некоторые опять вздохнули, Ойе вновь заговорил шепотом. "Из Едо… по этому печальному случаю… получить скоро ответ невозможно!" - досказал он наконец так, как будто из него выдавили последние слова.

На это приказано отвечать, что возражение пришлют письменное. "Все заняты похоронами покойного и восшествием на престол нового сиогуна, - продолжил Кичибе переводить, - всё это требует церемоний" и т. п. Велено было спросить: скоро ли отведут нам место на берегу? Долго говорил Саброски ответ. Кичибе, выслушав его, сказал, что "из Едо об этом не получено никакого разрешения"…

Ещё некоторое время попытавшись продолжать переговоры адмирал всё же решил позволить японцам похоронить своего правителя, а самому заняться своими генерал-губернаторскими обязанностями.*(5)

Когда 11 апреля 1854г. "Паллада" вошла в Новороссийскую гавань, на Барановском причале*(6) адмирала встречала толпа его новых подчинённых во главе с полковником Эразмом Ивановичем Стоговым.

Надо признать, император подобрал на должность Американского полицмейстера и главного помощника генерал-губернатора фигуру почти идеальную.

В мае1850г. в Киеве, во время представления губернских чиновников, Николай Павлович обратил внимание на уже знакомого ему и по донесениям, и лично подполковника. Тогда и состоялась их странная беседа. "На вопрос мой о здоровье, государь изволил спросить:

–  А ты, старый драбант (я был уже седой), все еще служишь?

–  Устарел, ваше величество, хочу в отставку.

–  Погоди, вместе пойдем. Есть у меня для тебя еще служба."

Стогов не был новичком в Америке. Хотя никакого образования в детстве он не получил, благодаря протекции родственника, Ивана Петровича Бунина состоявшего адьютантом адмирала Ханыкова, Эразм, "подписавшись по карандашу"*(7), был зачислен в Морской кадетский корпус.

По выпуску из корпуса в чине мичмана, Стогов, опять по протекции, поступил в службу РАК. "В конце 1817 года приказ главного командира Кронштадта вызвал лейтенанта и двух мичманов, желающих служить в Русско-американской компании. Узнаю, объявили желание до сорока человек! Трудно надеяться на счастье. У меня был дядя Бунин; тогда он был знаменитостью во флоте, он всю службу был адъютантом адмирала Ханыкова и был дорогим другом - всего флота. Я и обратился к дяде, прося его содействие. Оказались избранниками: я, товарищ мой по выпуску Повалишин и лейтенант Воронов.

Однако честолюбие свежеиспечёного мичмана превысило его желание получать двойное, против казённого, жалование. Gрслужив в колониях менее двух лет, он перевёлся в службу Охотского порта, а затем, в чине капитан-лейтенанта, начальником Иркутского адмиралтейства.

За время своей службы в Америке и Сибири Стогов познакомился со многими служащими Компании и значительными персонами Сибирского генерал-губернаторства. Именно из записок Эразма Ивановича стало известно, кто придумал слово "пароход". "Мне рассказывал в Камчатке Петр Иванович Рикорд:

–  Захожу к Гречу, он составляет торопливо статью для "Северной пчелы", задумался и говорит с досадою: "Только возьмись за перо, без иностранных слов не обойдешься, но что такое для русского человека выражает - стим-бот? Досадно, а пишешь!" Я, ходя по комнате, не думавши, сказал: "А почему бы не назвать - пароход!" Греч был очень рад, повторил несколько раз: "Пароход, пароход - прекрасно!" и перекрестил тут же стим-бот в пароход."

В те годы он даже чуть было не вступил в тайное общество. "Батенков был старше меня лет на десять, но он так был умен и умел сделать, что я не чувствовал этой разницы. Однажды, в сумерки, между интересными его рассказами, он сказал мне, что у них есть кагал, что у них ходят свои почты и что всех своих членов кагала они имеют средство быстро двигать к повышению по службе.

–  Хочешь, я запишу тебя в члены?

–  Какая цель кагала?

–  Этого я не могу сказать тебе: тайна! Я не думавши отвечал:

–  По-моему, Гаврило Степанович, где тайна - там нечисто!

Мы более не говорили об этом. Я теперь ясно помню: я отвечал Батенкову без всякого сознательного намерения, вовсе не обдумав. Это время было щегольства фраз и готовности резонно отвечать противореча. Впоследствии оказалось, что 1819 года называвшийся кагал - после было общество 14-го декабря! Не сорвись тогда с языка глупая фраза, попади я в список - другим бы путем пошла вся жизнь моя! Батенков не желал мне сделать зла, он желал сделать мне добро, потому что сам был членом сильного кагала."*(8)