Чтение онлайн

— Результаты анализов… окончательные, — говорит Хорас, и его голос странно плоский. — Процесс «Молчаливого Угасания» ускорился. Критический порог будет достигнут через три цикла вращения Ксайлона. Примерно… 72 часа по твоему отсчету.

Воздух вырывается из моих легких. 72 часа.

— И что… что это значит?

— Это значит, — Заркон переходит на мой язык, и его голос ядовит, — что дальнейшие церемонии излишни. Твой генетический материал должен быть извлечен немедленно. Добровольно или… принудительно. Ради блага империи. Я лично вырежу из тебя, каждый клочок ДНК-составляющей!

Я отступаю, сердце замирает.

«Принудительно. Вырежу».

Слова повисают в воздухе, холодные и остроконечные.

Хорас смотрит то на меня, то на Заркона. В его глазах бушует буря. Я вижу борьбу. Долг перед расой… и то уважение, которое он, кажется, испытывает ко мне.

Заркон делает уверенный шаг в мою сторону, заставляя меня вжаться в стену за моей спиной.

— Нет, — тихо говорит Хорас, выставляя руку вперед и преграждая ему путь.

— Император Хорас? Мы не можем больше…

— Я сказал, нет, — повторяет Хорас, и его голос снова обретает стальную твердость. — Она не будет подвергнута принудительным процедурам.

— Но, Император! Времени нет! Ее сопротивление…

— Ее сопротивление — это единственное, что пока еще делает ее личностью, а не просто набором генов! — рычит Хорас, обрушивая на Заркона всю мощь своего гнева. Ученый отступает, как от удара. — Я не стану тем, с кем она нас сравнивает! Правителем, который ломает своих подданных на части ради выгоды!

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Он… защищает меня? От своего же ученого? От необходимости спасти свой народ? После того, что еще минуту назад он говорил о том, что я обязана сдаться его власти.

Страх отступает. Я делаю шаг в сторону Хораса и тихо, практически шепотом обращаюсь к нему.

— Ты… ты бы действительно позволил им… — я не могу договорить.

Хорас поворачивается ко мне. Его лицо непроницаемо.

— Я Император, Лика. Иногда долг требует… отвратительных решений. Но пока я дышу, это решение не будет принято. Ты получишь свои 72 часа. Чтобы решить. Принять решение.

Он смотрит на Заркона.

— Выйди. И передай остальным: любой, кто посмеет приблизиться к ней с целью принудительного забора материалов, будет считаться предателем империи и казнен.

Заркон бледнеет, кланяется и, бросив на меня последний ядовитый взгляд, ретируется.

Когда мы остаемся одни, Хорас подходит к окну. Его плечи, обычно такие прямые, слегка ссутулились.

— Ты… поступил против интересов своего народа, — тихо говорю я.

— Нет, — он не оборачивается. — Я поступил в их интересах. Потому что если мы станем монстрами ради выживания, то тогда какая разница, вымрем мы или нет? Мы уже не будем теми, кого стоит спасать.

Я смотрю на его спину, на этого исполина, несущего на себе тяжесть миров, и впервые вижу в нем не тюремщика, не тирана, а человека. Ошибающегося. Отчаявшегося. Пытающегося поступить правильно в мире, где все правильные решения ужасны.

И этот человек только что поставил на карту все, что у него есть, чтобы дать мне выбор.

Лика

Тишина, последовавшая за уходом Заркона, стала оглушительной. Слова Хораса все еще висят в воздухе, тяжелые и невероятные.

«Пока я дышу, это решение не будет принято».

Он защитил меня. От своей же системы. От своей же чудовищной необходимости.

Я стою, не в силах пошевелиться, глядя на его спину. Император, несущий на своих плечах целую цивилизацию, и сейчас он показал трещину в своей броне. Трещину, в которую пробился луч чего-то… человеческого.

— Зачем? — мой голос звучит хриплым шепотом. — Почему ты это сделал? Почему отступил?

Он медленно поворачивается. Его синие глаза, обычно такие пронзительные, сейчас кажутся усталыми. Не физически, а душевно.

— Я уже сказал. Чтобы остаться людьми. В той мере, в какой мы ими являемся.

— Но твой народ… 72 часа… — я не могу вымолвить это ужасающее число.

— Я знаю, — он отводит взгляд в сторону, к мерцающему городу. — И я также знаю, что принуждение — это путь в никуда. Ты не механизм. Ты сознание. Дух. Сломав один, мы не получим другого. Мы получим пустоту. А пустота не может никого спасти.

Он подходит ближе, но не с угрозой, а с какой-то новой, необъяснимой осторожностью.

— Ты спрашивала, почему я разместил тебя не в другой комнате. Потому что я хочу, чтобы ты видела. Видела не просто данные на экране. А видела меня. Не только как Императора. Но и как мужчину, который несет этот груз, который каждую ночь просыпается от криков своего народа во сне.

Его рука поднимается, и он почти касается моего лица, но останавливается в сантиметре. Жар от его кожи обжигает меня.

— Я не прошу тебя полюбить меня, Лика. Я прошу тебя понять. Понять цену бездействия. И… дать нам шанс. Добровольно.

Я замираю, парализованная его близостью и тяжестью его слов. Его дыхание смешивается с моим. Глаза такие синие, что в них можно утонуть.

— А если… если через 72 часа я скажу «нет»? Ты вернешь меня на тот рынок? Позволишь им продать меня в рабство? — выдыхаю я, сама пугаясь этих вопросов. — Или ты отпустишь меня? Позволишь твоему народу умереть?

Его лицо застывает. В глазах буря. Боль, гнев, отчаяние и… принятие.

— Если твое окончательное «нет» будет осознанным, если ты взвесишь все и решишь, что не можешь… тогда я исполню свой последний долг перед тобой. Я отвезу тебя на Землю. И останусь смотреть, как гаснет мой мир.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Он говорит это так просто. Так окончательно. В этом нет манипуляции. Есть лишь ужасающая, бездонная правда.

Он отступает, и внезапно между нами снова возникает дистанция. Не физическая, а та, что разделяет правителя и подданную. Но теперь в этой дистанции есть что-то новое. Уважение.

— Я оставлю тебя, — говорит он. — У тебя есть 72 часа. Еда и все необходимое будут доставляться. Никто не побеспокоит тебя. Кроме меня. Если захочешь поговорить… я буду рядом.

Он поворачивается и уходит. Силовое поле смыкается за ним.

Я остаюсь одна. Словно в вакууме. Давление выбора сжимает виски. 72 часа. С одной стороны — свобода, но с грузом вины за целую цивилизацию на плечах. С другой — брак с человеком, которого я едва знаю, но который только что поставил на кон все, чтобы поступить правильно.