Чтение онлайн

– Желаю вам хорошо провести время.

Ник удалился. Я обернулся через плечо, разведывая обстановку. Все также спокойно. После разговора с Ником, перед моими глазами, вырисовывался изначальный интерьер «Сонаты», как феникс, восстающий из пепла. Все собравшиеся сидели в дорогих черных костюмах, потягивая бурбон двадцатилетней выдержки, обсуждая капиталы. На сцене музыканты готовились к выступлению. Я находился в этой роскоши пока не встретился глазами с ней.

Сидя на стуле в пол оборота, держа между длинных белых пальцев черный длиннющий мундштук, она подмигнула мне большим голубым глазом. Черная кружевная повязка на голове была отделана пышным белым пером и идеально подходило к такому же черному платью. Она качнула ножкой, и все эти золотые стены посыпались на пол, белоснежные шторы сорвались с окон, покрывая стекла желтым налетом; ножки добротных деревянных столов подламывались, лампочки в торшерах лопались одна за другой, взрываясь тысячами мелких бриллиантов; костюмы срывались, музыканты уходили со своими инструментами за кулисы. Все вернулось к убогому виду, кроме пианино. Оно по-прежнему оставалось в отличном состоянии, лакированная поверхность отражала тусклые лучи света.

Я поднес бокал к губам. Яркий кислый запах яблока забился в ноздри. Если и выпить, то только для того, чтобы обстановка Чикаго не давила так сильно…

На сцену вышел высокий, худой парнишка. Каштановые прямые волосы зачесаны назад, нос гордо задран к потолку. Он чуть ли не бегом дошел до пианино, запрыгнул на сиденье и с легкостью выпрямил спину, не подав вида, что ему больно. И не скажешь, что минутами ранее Рэй надрывался, таская ящики с алкоголем. Нежно провел руками по крышке. Пальцами вскинул ее, обнажая черно-белые клавиши. Лицо озарилось самой искренней улыбкой из всех. Рэй элегантно встряхнул кистями и с устрашающей силой ударил по клавишам.

Первые ноты заставили меня отвести стакан от себя, так и не сделав глотка. Стоило же Рэю запеть, неизвестную, скорее всего им сочиненную песню, все мое внимание переключилось на него. Его пальцы с неимоверной скоростью бегали по клавишам, ступни мягко жали педали, голос, удивительного томного тембра, ставший вдруг наполненным и уверенным, совсем не принадлежал такому молодому лицу и такой узкой груди. Завороженный и позабывший обо всем, я двинулся прямо к нему. Бокал плыл вместе со мной, огибая ряды пустых столов. За один из них, чуть ли не впритык стоящий к сцене, я и опустился.

Рэй играл самый настоящий джаз, пел в стиле чувственного госпела. Моего любимого. Джаз был моей главной слабостью. Из-за него одного я и поселился в Новом Орлеане. Услышать его в разваливающемся баре в Чикаго, пусть и в исполнении белого паренька, показалось мне самым настоящим оазисом посреди Сахары. Никто из присутствующих даже ухом не повел.

Теперь, сидя прямо перед Рэем, я ловил каждую ноту, каждое слово, сопровождающееся сильной экспрессией. Едва уловимые плавные переходы с нижней ноты на верхнюю и наоборот, заполняли бар вместе с длинными и захватывающими пассажами. Рэй выступал с закрытыми глазами. Ему проще было знать, что он играет для себя, чем действительно видеть это.

Даже смотря на его руки, на длинные, рожденные для клавиш, пальцы невозможно было избавится от ощущения, что играет на пианино ливень. Пальцы превратились в крупные капли, обрушивающиеся на клавишу за клавишей, да так быстро…

Веки его слегка задрожали и открыли черную радужку, неестественно широкого размера. Заметив что-то рядом с собой, Рэй повернул голову ко мне, на мгновение широко раскрыв выразительные глаза, которые сразу же заслезились. Я слегка повел рукой.

Голос Рэя не дрогнул, несмотря на катившиеся по щекам капли. Он еще громче и значительнее затянул песню, выдавая максимум своих сил. Пальцы так сильно и ловко заскакали по клавишам, что совсем их не касались. Рэй входил в транс, в подобие экстаза. Его глаза закатились. На белой склере отразился тусклый желтый свет от грязной лампочки. Руки и ноги уже не двигались – тряслись в припадке. Меня всего захватило действо, что он исполняет. Не отдавая себе отчета, я слегка наклонился всем корпусом к нему. Все внутри опутывали невидимые нити, сжимались, старались вытянуть что-то наружу. Умоляю, пусть это будет реально. Пусть Рэй будет настоящим.

Я не впадал в транс – пальцы лишь чуть заметно отбивали ритм на столе, – но был близок к этому. Тело стало легким. Цепи, сковывавшие его, ослабли. Гулкое сердцебиение подступало к горлу. Пульс, синхронно с ритмом мелодии, отбивался в каждой клетке организма. Я таял в джазовых нотах, сгорал в свете от ярчайших ламп под потолком. Существовали только музыка и безмерная эйфорическая легкость.

Взвизгнула последняя нота. Я отклонился на стуле, придя в себя. Рэй тяжело дышал, вымотанный, но довольный. Он обратился ко мне:

– Позвольте узнать ваше имя, сэр.

– Кит. – Я мотнул головой, выветривая остатки тумана. Жаль, что это состояние такое кратковременное. – Собер.

– Какая необычная фамилия. Я точно ее запомню.

– Ты один заменил целый оркестр, Рэй.

Он удивился:

– Рэй Моринг, если быть точнее. Мы знакомы?

– Нет. Спасибо, что привнес в мой вечер эту самую капельку радости.

Кровь прилила к щекам Рэя. Он отвел глаза к клавишам, пальцем погладил одну белую, и чуть ли не шепотом произнес:

– Вы спасли меня. Перед выходом на сцену, я думал, а правда ли люди нуждаются в песнях и музыке такого дилетанта как я? В такие времена, когда царит страх и нищета, разве хочется танцевать? Глядя на то, как люди изо дня в день приходят сюда чтобы напиться и забыться, я действительно начал в это верить. Мне всего шестнадцать, разве я могу уже определиться с тем, чему хочу посвятить всю свою жизнь? Мне безумно нравится, то, что я делаю. Но, не переоценил ли я себя? Всем ли я в этой жизни перезанимался, прежде чем обрести себя? Никто не воспринимает меня всерьез, говорят, что этим на жизнь не заработать. Вот я и пообещал себе: если и сегодня никто не повернется ко мне, то я играю последний раз. Забываю о всех своих мечтах и надеждах, спускаюсь с небес на землю и ищу чем прокормиться. Но я никак не ожидал, что ко мне аж подсядут, чтобы насладиться моей игрой. Что это, как не судьба?

– Мысль сдаться приходит за шаг до успеха. Ты просто выбрал не то место, здесь никто никогда не сможет оценить по достоинству твое творчество. Такие уж люди, не осуждай их. Но, знаешь, не думаю, что они приходят сюда ради стакана. Пусть и не разбираясь в музыке, они все равно прикасаются к ней. Здесь. Воспоминают двадцатые, когда все было лучше некуда. В это время ты возвращаешь им надежду на лучшее. Не отнимай ее.

Я сам поигрывал на гитаре. Брал уроки у одного гитариста, выступавшего в немногочисленном и никому неизвестном за пределами Нового Орлеана джаз-бэнде. Но как он играл… Никто не знал об этом моем увлечении. Признаться, только это занятие вызывало во мне всплеск эмоций, и я в серьез задумывался о том, что пора сменить род деятельности.

– Я буду хранить эти слова в сердце. И вас, и этот день! – вспыхнул Рэй. – И во всех этих толпах, я надеюсь, вы будете стоять в первых рядах. Я всегда буду искать вас взглядом.

– Не стоит. Я буду стоять на сцене.

Он рассмеялся.

– Зря ты так. Не знаю, как и при каких обстоятельствах, но я обязательно выступлю с тобой на одной сцене. Обещаю.

– Ловлю на слове! С нетерпением буду ждать этого дня, неважно сколько времени это займет.

Я украдкой полез в карман, и нащупал там аккуратно сложенную бумажку. Ухватив ее пальцами, уже хотел выложить ее, как меня вернуло к делам насущным:

– Сколько лет Клоди? Чем занимается?

– Семнадцать. Дочь владельца, помогает с контрафактом, без нее «Соната» бы уже загнулась. К чему спрашиваете? – насторожился Рэй, явно пожалевший, что ляпнул не пойми кому такие вещи.

Значит, она не в зоне риска. И о ней переживать не следовало.

– Интересно, каких «дилетантов» ты поставил в авторитет.

– Ближе нее в Чикаго у меня никого, – признался Рэй, – так или иначе начинаешь прислушиваться. Извините, но не покажусь ли я слишком бестактным если спрошу, что с вами приключилось?