Чтение онлайн

Александр был обаятельным собеседником и считался одним из самых блестящих кавалеров своего времени; графиню пленил присущий ему шарм, ей польстила та любезность, с которой он выразил удовольствие от знакомства с невесткой своего морского министра, одного из тех людей, на которых он возложил управление Империей на время своего отсутствия.

На следующий день графиня поторопилась описать мужу, застигнутому недугом в замке его сестры, графини Клер де Сериньи, свои впечатления от этой незабываемой встречи.

«Мой дорогой Огюст…

Его Величество император Александр был необычайно любезен. Он долго со мной беседовал и выразил свои сожаления о том, что не смог познакомиться с вами. О вашем же брате он сказал так: “Господин маркиз де Траверсе исполнен разнообразных талантов, я стараюсь при каждом удобном случае воздать ему должное, но все, что бы я о нем ни говорил, оказывается лишь бледной тенью его истинных достоинств. Я считаю его своим хорошим другом.” Какой лестный отзыв из уст великодушного государя! Он прибавил также, что будет рекомендовать вас королю Людовику XVIII. В императоре я встретила человека, поражающего добротой и любезностью, какое счастье, что мне довелось его увидеть…

Я просила Его Величество передать вашему брату наши наилучшие пожелания» [225] .

Через неделю Евгению ожидал приятный сюрприз: знакомство с ее племянником Александром. Он появился в Париже, сопровождая вице-адмирала Кроуна, которому по завершению блокады Текселя дано задание доставить в Кронштадт на кораблях своей эскадры часть русских войск. Встреча была мимолетной, но Евгении сразу полюбился ее юный родственник, так авантажно выглядевший в зеленом мундире.

Евгения вручила племяннику письмо для своей невестки Луизы-Ульрики — она поддерживала с ней оживленную переписку. Это была слабая нить, связывающая семью, которую разбросало по разным концам Европы.

Александр Иванович Траверсе в числе других офицеров Балтийского флота, Черноморского и Гвардейского экипажей был награжден серебряной медалью за взятие Парижа. Медаль была учреждена 30 августа 1814 г. На одной стороне ее помещен портрет императора, а на другой надпись — “За взятие Парижа 19 марта 1814”. Эту медаль носили на соединенной андреевской и георгиевской ленте.

Моряки Балтийского флота были также награждены медалями за участие в кампании 1812 г. Князь Горчаков, директор Военного министерства, высылая медали, писал Траверсе 4 ноября 1812 года:

“В следствие отношения ко мне Вашего Высокопревосходительства № 557 с изображением Высочайшего повеления, о наградах бывших в кампании 1812 года на гребной флотилии и других судах в действиях против неприятеля при Риге, Митаве, по рекам Двине, Болдере, Аа и при блокаде Данцига морских чиновников и служителей медалями Высочайше установленными за подвиги 1812 года, имею честь препроводить требуемое Вами число пять тысяч восемьсот семьдесят три медали, с следующими к ним лентами на каждую по четверти аршина” [226] .

Гвардейский экипаж за проявленное в боях мужество получил в 1819 г. Георгиевское знамя; его знаки изображались на флагах и вымпелах кораблей, на которых члены экипажа несли службу. Все они были также награждены Железным прусским крестом за участие в Кульмском сражении. В связи с награждением знаменем Александр I писал Траверсе:

“ Господину морскому министру.

В память сражения при Кульме в прошлую с французами войну пожаловав за отличие Гвардейскому экипажу Георгиевское Знамя, повелеваю сей знак отличия по прилагаемым рисункам поместить во флаге, брейд-вымпеле и вымпеле и употреблять оные на брам-стеньгах по чинам вместо обыкновенных на кораблях и прочих судах, также и на шлюпках, которые будут укомплектованы из сего экипажа”.

Александр Траверсе вернулся в Россию со вторым отрядом Балтийского флота в конце лета 1814 г.; по случаю его приезда в доме на Английской набережной собрались многочисленные родственники и друзья из числа живших в Санкт-Петербурге французов. Они жадно слушали рассказы юного мичмана, которому довелось увидеть Людовика XVIII, побывать в Париже и Лондоне, взойти на палубу “Виктории”. Особенно благодарный слушатель — его двенадцатилетний брат Федор, мечтающий, подобно отцу и брату, бороздить морские просторы. Но увы, здоровье не позволит ему стать моряком. Пока же он учится в Ревеле и живет зимой у баронессы Мейендорф.

Из дома Траверсе, стоящего на берегу Невы, можно было наблюдать любопытные картины. На ледяном паркете устраивались гонки на санях. В ноябре в Финляндию отправлялись санные поезда: именно этим средством сообщения пользуется Луиза, когда решает навестить в Фридрихсгаме своих родных. С началом ледостава мосты снимались и единственной переправой на долгие месяцы становились ледяные дороги. Это так необычно — ехать на санях между кораблями, вмерзшими в лед и образующими на Неве улицы самого фантастического облика.

На другом берегу, напротив, возвышается красивый меньшиковский дворец. Справа — сады, примыкающие к Адмиралтейству. По левую руку, на месте, где прежде находились верфи Новой Голландии, — пакгаузы.

Дом превосходно меблирован. Маркиза — гостеприимная хозяйка, по приемным дням у нее бывает высшее петербургское общество. В ее письмах в числе посетителей часто упоминается княгиня Трубецкая. Принимают гостей в большой гостиной; здесь стоят восемь кресел и четыре стула, обитые нежно-голубым шелком, что сообщает всей комнате приятный колорит. На маленьком столике — семейные портреты, память о людях, живших и умерших далеко от этих берегов. Родители Жана Батиста и Луизы, братья и сестры, более далекие родственники: хрупкая Полина де Несмон в ореоле роскошных черных волос и белокурая Анжелика де ла Возель улыбаются рядом с сестрами Брюин, ясноглазыми Амалией, Каролиной и Кристиной. Поясной портрет красавицы Сюзанны Гитон, жены капитана Жакоба Дюкена, в платье из красного сатина; ее загадочный взгляд сумела передать кисть Миньяра. Совсем по-другому выглядит креольская улыбка “двоюродной племянницы” Розы де Ла Пажри — императрицы Жозефины, недавно скончавшейся в Мальмезоне [227] .

Портрет первой жены маркиза, Мари-Мадлен де Риуфф, висит в рабочем кабинете министра, большой комнате с восемью креслами, обитыми зеленой камкой. Его окна выходят на набережную. Рядом второй кабинет, еще более просторный и более строго обставленный: длинный овальной формы стол и восемнадцать стульев с черной кожаной обивкой, по стенам карты Меркатора и шкафы с книгами на французском, английском, русском и немецком (родном для маркизы) языках. Это кабинеты настоящего арматора: макеты кораблей, навигационные приборы. “ Весь этот хлам… напоминает мне об океане”, —заметил однажды сам адмирал. На горке выставлены “закладные доски” всех кораблей, которые были при нем построены, — доски из Херсона, Николаева, Санкт-Петербурга. С года его назначения министром их становится много больше.

Маркиз де Траверсе не был по характеру своему придворным. Он был служакой. И в кабинете своем он принимал не праздных посетителей, а таких же, как он, людей дела и службы. Часто бывали министры, например граф Аракчеев, человек крутой, с тяжелым характером, но его высоко ценил государь, и у маркиза с ним сложились недурные отношения. Граф Румянцев вел здесь с маркизом долгие беседы, в том числе и о будущей экспедиции в Тихий океан. На тот же сюжет маркиз не раз толковал с графом Гурьевым, человеком, у которого в руках ключи от сундуков Российской империи. К обеду не редко приглашался видный член Академии наук (а также член Адмиралтейского и Лесного департаментов) вице-адмирал Александр Семенович Шишков, автор Морского трехъязычного словаря [228] . Когда Шишков вернулся в Санкт-Петербург вместе с государем, которого он сопровождал в его восемнадцатимесячном зарубежном походе, он отпраздновал вместе с Траверсе свое шестидесятилетие.