Жан-Жак Буазар. Басни. Книги I и II

«Я не Лафонтен». Эссе о лафонтеновых сюжетах в баснях Жан-Жака Буазара

Когда-то Антуан де Ривароль [1] обронил: «Они [басни Буазара] вывели из моды басни Лафонтена [2] , что всегда немного несправедливо». Это была уже не первая попытка поставить на одну доску двух незаурядных французов, и хотя Жан-Жак всячески открещивался от сходства и сравнения с гениальным предшественником, искушение «посравнить да посмотреть век нынешний и век минувший» становилось только сильнее. И ваш покорный слуга не избежал сего искушения и «посравнил и посмотрел», и (отмечу, забегая вперед) не напрасно.

Казалось бы, что общего у Лафонтена и Буазара кроме языка и жанра? Люди разных эпох и иного подхода к написанию басен: если Лафонтен пересказывает на свой лад сюжеты из древних трактатов («Панчатантра»), античных авторов (не только баснописцев), то Буазар так тонко вплетает отсылки к предшественникам в ткань басни, что порою их не видишь даже со второго раза. Но тем интереснее поиск, ибо литература XVIII века – не бложек нахватавшей чужих цитат светской львицы: каждое слово и штрих в произведении обладали особым смыслом. Поэтому не стану боле растекаться мыслию по древу, а начну, пожалуй, с поиска лафонтеновых черт в буазаровом творчестве.

Проводить исследование с целью найти Лафонтена в Буазаре – напрасный труд: величайший французский баснописец оказался бомбой, осколки от взрыва которой разлетелись по всей Европе. А в конце XVIII века творчество его к тому же находилось на пике популярности: и испанец Феликс Мария де Саманьего [3] , и швед Густав Фредрик Юлленборг [4] , и российские подданные Александр Петрович Сумароков [5] , Василий Кириллович Тредиаковский [6] , Михаил Матвеевич Херасков [7] , Иван Иванович Дмитриев [8] , и конечно же сам Иван Андреевич Крылов [9] (!) – всё это современники Жан-Жака Буазара. К тому же Лафонтен уже тогда изучался в школах и стал частью французского культурного кода. Писать профессионально (а масштаб деятельности Буазара говорит именно о профессиональной деятельности, а не об увлечении) басни во Франции в Галантный век и ни разу не сослаться на Лафонтена так же маловероятно, как сочинить в России басню про ворону и лисицу, не прибегая к бессмертному тексту Ивана Андреевича. Поэтому я не ставлю целью «выводить Буазара на чистую воду», фиксируя каждую отсылку к солнцу французской басни; куда интереснее разглядеть метаморфозы лафонтеновых сюжетов в буазаровых баснях и поразмыслить, чем эти метаморфозы вызваны.

В первую очередь стоит обратить внимание на басни Буазара, якобы полемизирующие с лафонтеновыми сюжетами. Ярчайший пример такой «полемики» (как мне сперва показалось) явлен в баснях «Цикада и муравей» (B. [10] : Cigale et la Fourmi, II; X; L [11] .: La Cigale et la Fourmi, I; I). Казалось бы, куда уж ярче противопоставление презрительно-барского:

– из уст муравья и обреченно-проклинающего:

– из уст цикады. Да и сословная подоплёка налицо: и у Лафонтена, и у Буазара муравей – не скромный труженик, а скорее кулак-ростовщик, эдакий прообраз поднимающей голову буржуазии, которая через 15–20 лет возьмёт власть во Франции, отменив сословные привилегии (и как точно подмечена зима-революция!). Однако небольшая деталь вносит разлад в казалось бы незыблемую гармонию данной концепции, и зимы-то эта деталь касается в первую очередь. В басне Лафонтена зима уже наступила:

– тогда как у Буазара зима только приближается:

И таким образом басня Буазара становится предисловием к басне Лафонтена, а не её антиподом: уж коль цикада не нашла ничего умнее, как нагрубить буазаровской осенью пытавшемуся вправить ей мозги муравью, то какого же отношения хочет она лафонтеновской зимой! И где здесь противоречие?

Также я бы не стал отбрасывать мысль, что великий баснописец Галантного [12] века использовал пространство басни Лафонтена как реквизит для описания современной драмы, момента, выхваченного из окружающей действительности. Басня Буазара была написана в последние годы правления Людовика XV, когда страна погружалась в глубокий финансовый кризис, а что делал король? А монарх развлекался, охотился, менял как перчатки любовниц… и повторял фразу своей бывшей фаворитки: «После нас хоть потоп!». А тем временем верхи всё более «не могли», а низы всё более «не хотели», и присутствие невиданного доселе зверя по имени «развитие революционной ситуации» уже ощущали все, кто мог вообще хоть что-то чувствовать. И на кого смогло бы опереться непрерывно пляшущее, интригующее, пирующее и совокупляющееся дворянство, в муравьином народе уже давно приобретшее славу паразитов и бесполезных людей? Вот это и видел Буазар. И именно такую позицию, «после нас хоть потоп», он и обернул в стихотворную форму вылетающего из уст Цикады истеричного монолога.

Но если этот парный сюжет хотя бы в первом приближении можно представить полемикой, то остальные четыре сюжета, объединенные в якобы спорящие с произведениями предшественника басни, именно что «якобы» полемизируют, являясь на деле аркой на лафонтеновом базисе.

Например, басни «Жавороночка и её детки» (B.: L'Alouette et ses Petits, I; VI) Буазара и «Жавороночка и её детки, а также землевладелец» (L.: L'Alouette et ses petits, avec le maitre d'un champ [13] , IV; XXII) Лафонтена как раз и являют такой образец надстройки. Казалось бы, разные и ситуации, и персонажи: подобная киногерою Мэла Гибсона в битве при Стерлинге [14] героиня басни Лафонтена, решительная, мудрая и авторитетная – и совсем оклушившаяся сентиментальная наседка Буазара, пытающаяся удержать своих деток от опрометчивого шага. Однако обе басни объединяют как минимум два штриха: во-первых – отсутствие отца в семье на момент повествования. Если учесть, что жаворонки – крайне верные птицы, у исчезновения главы семейства есть лишь одна причина – насильственная смерть, что и подтверждается у Буазара:

Второй же штрих – одно и то же правило для обоих сюжетов: послушание – залог выживания. Слушаясь маму у Лафонтена, птенчики выжили и разлетелись спокойно, покинув в ставшем опасным поле пустое гнездо; не послушавшись маму у Буазара, подростки потеряли жизнь и волю. Так Буазар, отталкиваясь от басни Лафонтена, воссоздав картину таким образом, что от первоначального сюжета осталось лишь несколько общих мазков, приходит к тем же выводам, хотя и с противоположной стороны. Невозможно не подчеркнуть и еще одну деталь, которая у Буазара проявится не раз: на фоне лафонтеновых персонажей буазаровы герои выглядят неидеально, а говоря открыто, ситуацию можно описать фразой Александра Сергеевича Грибоедова:

– в данном случае вместо находчивой и мудрой молодой жавороночки – постаревшая сентиментальная мадам, а на смену послушным деткам приходят своевольные и самоуверенные подростки, не признающие авторитетов. Данный лейтмотив в сознании и творчестве является отражением предреволюционного бытия, когда недовольные строем делятся на две категории: идущие вперед новаторы, готовые смести уклад и построить новый мир на обломках старого, и консерваторы, пытающиеся найти решение в идеалах прошлого; Буазар, конечно же, принадлежит к последним.

Такую же арку можем мы наблюдать и в следующей паре: «Улов» (B.: La Peche, I; XX) и «Маленькая рыбка и рыбак» (L.: Le Petit Poisson et le Pecheur, V; III) [15] , и опять же, хотелось бы предварить сравнение небольшим историческим экскурсом.

Как смертельно больной человек, стремясь исцелиться, обращается не только к светилам медицины, но и к представителям нетрадиционных течений (а если говорить прямо, к обыкновенным шарлатанам), так и страна, больная финансовым кризисом, порой доверяется авантюристу, обещающему быстрое решение проблемы (увы, чем глубже кризис, тем слабее у людей выражено критическое мышление). Для Франции таким «спасителем» стал Джон Ло [16] . Рецепт спасения был прост, как реклама АО «МММ» [17] и обещания Сергея Мавроди [18] (хотелось бы указать на схожесть образа действий): эмиссия фиатных или «бумажных» денег, не обеспеченных драгоценным металлом в государственной казне. По аналогии с денежным обращением, согласно замыслу этой аферы, частные компании преуспеют за счет выпуска своих акций под распространяющиеся сведения о якобы сверхприбыльной деятельности в колониях, что привлечет инвесторов и повысит цену на акции. В 1716 г. Д. Ло учредил во Франции Всеобщий банк (фр. Banque Generale), получивший доступ к ее государственным финансам, и за счет выпуска необеспеченных денег приступивший к решению проблемы государственного долга. В следующем году Д. Ло добился предоставления монопольных прав Миссисипской компании, которая была основана в 1684 г., и переименовал ее в Западную компанию (фр. Compagnie d ’ Occident), в 1719 г. она стала Индской компанией (фр. Compagnie des Indes). Проводилось освоение колоний Франции, расположенных в Северной Америке по ходу течения р. Миссисипи, – они включали в себя обширные земли к северу от современной Луизианы до Канады. Стали целенаправленно распространяться сведения о природных богатствах указанных территорий с акцентом на заготовку шкурок бобра и добычу драгоценных металлов, что изначально не соответствовало действительности. Компания Д. Ло получила в начале 1719 г. право чеканить монету, в августе – право собирать косвенные налоги французской короны в колониях Миссисипи и в октябре – прямые налоги. На следующем этапе принимается решение о рефинансировании государственного долга Франции посредством его конвертации в акции компании. Следствием циркуляции позитивной информации о конъюнктуре рынка стал рост котировок акций Индской компании с 500 ливров в январе 1719 г. до 10 тыс. ливров в декабре; цена на акции в начале 1720 г. выросла в 10 раз по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. Увеличивалась масса бумажных денег, выпущенных Всеобщим банком, что повлекло за собой инфляционные явления на рынках недвижимости во Франции и дорогостоящих товаров. При этом такие деньги выпускались под будущую добычу золота и серебра из долины р. Миссисипи, которого там не оказалось. В январе 1720 г. котировки акций Индской компании начали снижаться, что вызвало волну паники среди желающих продать ее акции и зафиксировать прибыль инвесторов. Были введены ограничения на выкуп акций, но уже в мае разразился скандал об отсутствии золотых приисков в районе р. Миссисипи – бумажные деньги Всеобщего банка обесценились на 50 %, чему способствовало его участие в торговле акциями Индской компании. В результате к сентябрю 1720 г. котировки акций компании снизились до двух тыс. ливров, к декабрю – до одной тыс. ливров и к 1721 г. – до 500 ливров. Вскоре как компанию, так и банк объявили банкротами. Джон Ло вынужден был бежать из Франции. Повторно.