Чтение онлайн

– В чем дело, Митенька?

Услышав, что отец Митиного приятеля, кузнец Северьян, нуждается в помощи доктора, Петр Николаевич сказал:

– Посмотрим, что с этим кузнецом...

Он тут же набросал на клочке бумаги несколько слов о том, чтобы жена его вручила юным подателям записки медицинскую сумку доктора. Затем Свистунов дал Мите денег на извозчика.

– Возвращайтесь сюда. Мы втроем на том экипаже поедем к больному...

И вот уже врач и мальчики едут к Кожевниковым. В пути Свистунов рассказывает:

– Вчера я вернулся из Абалакского уезда. Меня пригласили учителя тамошней школы, поскольку уездный лекарь занемог. Да и неопытен он. Ладно, поехал. Побывал в трех волостях. Впечатление самое тягостное. Заболевших тьма. Лекарств нет. Правда, в волостных правлениях имеются аптечки, но медикаменты в них в полнейшем беспорядке. В одной посудине хранятся, представьте себе, азотная кислота и скипидар! В общем мешочке - мята, свинцовый сахар и липкий пластырь! Большая часть лекарств - просто мусор...

Постукивали колеса экипажа. Из сказанного доктором ребята усвоили одно: крестьян лечат плохо, а Свистунов - добрый, жалеет мужиков и баб. В Завальной деревне у избы Кожевниковых, Петр Николаевич расплатился с извозчиком и вошел во двор. Увидев из окна приехавших, на пороге избы появился Северьян, развел руками:

– Виноват, ваше благородие. Полегчало мне, хожу. Не серчайте.

– Рад, что лучше, - откликнулся доктор.
– И не зовите меня благородием, давно не состою на военной службе. Можете обращаться по имени-отчеству. Меня зовут Петр Николаевич...

– Как угодно, - ответил кузнец.
– О доброте вашей наслышаны. Разве иной лекарь поехал бы к нам?

– Отчего же? В Тобольске есть и другие медики, готовые помочь страждущим. Но коль скоро вы выздоровели, я могу удалиться?

Кожевников замялся:

– Сейчас я почти здоров. Однако у меня есть просьба. Извольте пройти в дом, и я все объясню.

Северьян и Свистунов скрылись в избе, а мальчики, посидев на крыльце, подались на улицу. Там они попытались кататься верхом на Жульке. Но собака каждый раз вывертывалась из-под наездника. Она даже слегка цапнула Митю за колено. Тогда приятели сели на скамейку, вкопанную в землю рядом с калиткой. По бокам ее росли две высокие березы. Их вершины были когда-то спилены: затеняли огород. Теперь стволы вздымались вверх искривленными. Среди редкой весенней листвы на березах темнели комки гнезд. В них копошились птицы.

– Галки птенцов высиживают, - сказал Митя.

– Сороки!
– поправил приятель.
– Съешь их яйца, если достану?

– Не долезешь.

– Спорим!

Фешка принялся было карабкаться на березу, но Митя придержал его за ногу.

– У них же птенцы будут! Маленькие, хорошие...

Приятель слез, сел на скамейку, поплевал вдаль, в призаборную канаву. Митя тоже попробовал, но плевок его оказался вдвое короче. Тогда он вспомнил, что у него в кармане остались кедровые орехи, и приятели стали их лущить.

– Феш, а какое дело у твоего отца к доктору?
– полюбопытствовал Митя.

– Будешь много знать, - скоро состаришься, - приятель предпочел быть скрытным.

– Скажи, пожалуйста!

– Не проболтаешься?

– Разрази меня гром, если кому скажу...

– Повторяй: умори лихоманка всех моих родных, коли не удержу язык за зубами!

– А можно другую клятву.

– Можно... Пусть моя шея станет тоньше волоса, если не сдержу слово.

Митя с готовностью повторил, после чего Фешка, не спеша, объяснил:

– Слухай. Батя у горна не один обжегся. Он, как падал, молотобойца сильно толкнул. Тот упал и опалился. Сейчас у нас в сеннике отлеживается. Ему лекарь нужен, батя-то поправился.

– Чего же молотобоец не в избе?

– На сене спится лучше. А главное, полиции он опасается, потому что из беглых.

Митя застыдился собственной назойливости. Конечно, осторожность Кожевниковых оправдана. Менделееву пришлось извиниться перед приятелем и еще раз пообещать хранить доверенную ему тайну. Между тем, Северьян и Петр Николаевич прошли из дома на сенник, взобрались наверх по приставной лестнице. Потом в двери сеновала вновь показался доктор и обратился к Мите:

– Я, юноша, задержусь. Советую идти домой. Поторопись, дорогой. Поклон родителям!

– Топай, Митяй!
– подхватил Фешка, - я тебя малость провожу.

Они расстались только на середине Прямского всхода.

32. Будни

Стаял последний снег на полях. Зацвели тополя. Ветер разносил по городу белый пух. В окрестных болотах уже токовали бекасы. Погода в мае установилась теплая, но тоболяки медленно расставались с зимней одеждой. С верховьев Иртыша приплыли первые пароходы, для пристанских крючников наступила горячая пора. По качающимся сходням свели на берег новую партию арестантов, доставленных в острог...

Из трактиров громче обычного раздавались песни и переливы гармошки: гуляли успевшие продать первый улов рыбаки; охотники с низовьев Оби, сбывшие перекупщикам добытую за зиму пушнину; остяки, пропивавшие своих "олешек"; босяки, приехавшие наниматься в рыболовные артели и уже получившие задаток...

Благородная публика чинно прогуливалась по Большой Пятницкой и другим главным улицам, по бульвару, разбитому на Панином бугре возле обелиска Ермаку.

Господа наносили друг другу визиты. В гостиных пили чай и шампанское, раскладывали пасьянсы и играли на гитарах. В домах местных интеллигентов звучали либеральные речи, похожие на те, что раздавались здесь в прошлом и в позапрошлом годах. Разумеется, какие-то перемены в умах, настроении происходили. В жандармских рапортах - этих чутких барометрах общественного сознания, - регулярно отправляемых в Омск и Петербург, упоминалось о спорах вольнодумцев по крестьянскому вопросу, о росте интереса к столичным газетам и журналам. Образованные тоболяки - служащие губернского правления, судебной палаты, учителя гимназии, просвещенные купцы - спорили о будущем России и о том, будет ли война с Пруссией...

Политические темы затрагивались наряду с прочими и в разговорах, которые велись в доме Менделеевых, когда приходили гости: ссыльные Фонвизины, Анненков, Муравьев, инспектор гимназии Ершов, преподаватели Доброхотов, Попов, Плотников, Желудков...

– Господа, доколе наше общество будет мириться с угнетенным положением собственного народа? Мы единодушно осуждаем жестокость англичан в колониальной Индии - и стараемся не замечать злоупотребления отечественных плантаторов!
– возмущался Фонвизин.
– Сколько в России явных анахронизмов!

– Вы меня восхищаете, Михаил Николаевич!
– с улыбкой отвечал Ершов. Сенатская площадь стоила вам лучших лет жизни, а вы все горячитесь. Завидую и благодарю бога, что избежал вашей доли.

Случайно услышавший этот обмен репликами Митя тоже позавидовал Фонвизину. Ссыльный генерал казался несломленным ударами судьбы. В воображении мальчика рисовалась красочная картина. Зимний Петербург. Медный всадник, знакомый Мите по литографиям. Вокруг него - каре мятежных войск, на которое лавиной несутся кавалергарды с обнаженными палашами. Словно утес в бурном море стоят восставшие...