Чтение онлайн

Вид уходившего Качурина выражал покорность, но в душе его кипел гнев, хотя и не сильный: направляясь к генерал-губернатору, Евгений Михайлович ждал более грозный разнос...

Вернувшись в Тобольск, Качурин составил две докладные записки. Одну послал в министерство просвещения, другую - шефу жандармов князю Орлову. Он сообщал, что в городе усиливается влияние ссыльных на местную интеллигенцию. Смута проникает в гимназию, а он, директор, воспитывая юношей в духе служения царю и Отечеству, не всегда находит поддержку не только среди учителей, но и у тобольских властей и даже у генерал-губернатора...

Отправив в Петербург обе бумаги, Качурин терпеливо стал ждать ответов. На порке Деденко он больше не настаивал и всего лишь продержал его пять часов в карцере. Но и такой поступок директора вызвал в Тобольске недобрые толки и порицание. "Директор местной гимназии отличается малоумием", кратко, но многозначительно сказал друзьям Фонвизин.

33. Челн уплывает в даль

В начале июня дружно зацвели акации, сирень и рябина. Целую неделю держалась редкая для этой поры жара. Потом хлынул ливень, раскаты грома пугали прохожих, загоняя их в дома. У Менделеевых затворили ставни. Сквозь щели поблескивали вспышки молний. Поля зажгла лампаду и стала молиться. Небеса, словно внимая ее просьбе, прояснились: гроза ушла за Иртыш.

Умытая дождем листва ярко зеленела. Малыши пускали в ручейках бумажные кораблики. По городу слонялись компании гимназистов, у которых наступили каникулы. Молодежь развлекалась, как могла. Митя и еще трое свежеиспеченных пятиклассников прогуливались по бульвару на Панином бугре. Благопристойное хождение им надоело: ребята отошли в сторону, приставили к пню учебник латыни и швыряли в него камнями. Это была месть "латынщине".

Митя мог бы "расстрелять" и некоторые другие учебники. По черчению, рисованию и чистописанию в году у него были двойки. Впрочем, на фоне класса он выглядел твердым середняком. Учителя вообще скупились на высокие оценки. На второй год не оставляли никого: неспособного или нерадивого ученика просто исключали из гимназии...

Придя домой, Митя с беспокойством показал родителям годовую ведомость. Однако Иван Павлович, ознакомившись с нею, посоветовал сыну не очень огорчаться. "Существующая система оценок несовершенна, - сказал батюшка. Усердно заниматься следует только в старших классах, когда уже определились интересы гимназиста, его склонность к будущей профессии. Тогда надо преуспеть в любимом предмете".

– Знать все основательно - невозможно!
– резюмировал отец.
– Наше образование во многом основано на зубрежке. Она тренирует память, но не мышление.

– Мудришь, отец, - заметила Марья Дмитриевна.
– Потакай, потакай шалопаю. Мите надо поменьше торчать на Максимовой голубятне. Да не быть вспыльчивым: то Бострему нагрубит, то Резанову или с Амвросиным подерется. Просто беда! В будущем учебном году я за него примусь...

– Во-первых, ему занижают отметки в угоду Качурину, - продолжал отец, во-вторых, согнуть ребенка не трудно, но опасно. Митя умеет работать самозабвенно. Вспомни, как он писал сочинение по истории?

– Полно, Ваня, меня не надо убеждать в том, что Митя - способный ... ответила жена.
– Иди, приляг...

Совет отдохнуть был нелишним. В последнее время Иван Павлович быстро утомлялся, чаще болел. По мнению медиков, у него обострилось воспаление легких. Протекала болезнь неравномерно. Когда наступало облегчение, близкие радовались: им казалось, что возвращаются лучшие времена. Надеялись они и на выздоровление Поли. Этому способствовала летняя жизнь в Аремзянском. В начале каждого лета Менделеевы перебирались в село, а через два месяца возвращались в Тобольск.

В доме уже начинались очередные сборы в дорогу. Митя, Паша, сестры помогали Марье Дмитриевне собирать вещи. Митя решил перед отъездом попрощаться с Фешкой. В один из июньских дней он проснулся раньше обычного. Надевая рубашку, почувствовал, что она стала тесна. "Расту!" - мелькнула приятная мысль. Как и всем детям, Мите хотелось быстрее стать взрослым. В приближении заветной мечты его убедил и возглас Лизы. Увидев брата, входящего в гостиную, она воскликнула:

– Как Митя вытянулся за зиму! Рукава летней рубашки - по локоть. Скоро наши мальчики сделаются великанами...

Собравшиеся за столом на завтрак посмотрели на Митю. Матушка деловито заметила:

– Тянутся - просто ужас! Я купила им новые рубашки. Наденут, когда поедем в Аремзянское. Дать раньше - запачкают или порвут. А вот сандалии уже сегодня можно надеть новые: старые совсем развалились.

После завтрака Паше и Мите были выданы новые, пахнущие кожей желтые сандалеты. В них Митя и отправился к Кожевниковым. Правда, вскоре оказалась натертой пятка. Возле Прямского всхода пришлось сунуть в сандалету подорожник.

На самом верху лестницы Мите повстречался Бобрищев-Пушкин, скоромно с неизменным красным зонтом, который защищал его от солнца. Ссыльный любовался панорамой нижнего города.

– Здравствуйте, Павел Сергеевич!
– поздоровался Митя.
– Как ваше самочувствие? Как ваш брат?

– Э, кажется, Менделеев-младший... Рад встрече, - откликнулся владелец зонта.
– Как видишь, бодрствую и даже способен радоваться красоте окружающего мира. А состояние Николая оставляет желать лучшего. Но будем надеяться...

Из рассказов отца и Басаргина Митя знал о недуге старшего из братьев Бобрищевых-Пушкиных. Его здоровье подорвали каторжные работы. Николай Сергеевич страдал расстройством психики и спасала его только постоянная забота близких. "Славно, когда брат не бросает брата в беде", - рассуждал Митя. Он удивлялся тому, что душевная красота свойственна человеку, внешне ничем не примечательному. "С наружным совершенством проще, - размышлял мальчик, - вот Софийско-Успенский собор. Его красота очевидна. Впрочем, профан и тут останется равнодушным." Дальнейший ход Митиных мыслей заставил его сделать вывод о значительности профессии архитектора и о том, как хорошо было бы стать зодчим... Это витание в облаках едва не обернулось для Мити бедой: на Соборной площади он просто чудом не попал под стремительно выкатившую из-за угла наемную пролетку.

– Куда прешь, раззява!
– замахнулся вожжой лихач.
– Жить надоело?

Но тут на извозчика напустился человек черном одеянии, высунувшийся из первого этажа консистории:

– Смотреть надо, куда едешь! Чуть дите не задавил, да еще орешь. скотина! Эй, полиция!

Извозчик поспешил убраться, человек в окне исчез. А Митя двинулся дальше и без приключений дошел до Кожевниковых. Здесь, как всегда, его встретила звонким лаем Жулька, но, узнав, успокоилась.

Изба кузнеца оказалась не заперта. Митя заглянул внутрь, там никого не было. Подумалось: может, Фешка на сеновале? В сеннике приятно пахло сохнущей травой. Две ласточки метнулись к дверному проему. Осмотревшись, Митя увидел под крышей серый комочек гнезда. Но где же Фешка? Его не было. В углу сеновала спал какой-то человек. Немолодой, седовласый, но еще достаточно крепкий. Правую щеку незнакомца уродовал шрам.

Словно почувствовав на себе Митин взгляд, спящий пошевельнулся. Мальчик попятился, торопливо спустился по лестнице и только тогда стал думать, кого он увидел на сеннике... И тут его озарило: это был никто иной, как атаман Галкин! А все россказни Фешки об обожженных кузнеце и молотобойце оказались обманом. Так не доверять другу? На следующий день Митя отыскал приятеля на одном из пустырей, где тот играл с мальчишками в бабки, и с обидой в голосе спросил:

– Ты все мне наврал?

– О чем речь?
– спросил Фешка, оглянувшись вокруг.