Прорвавшись в Муттен, он узналОт муттентальского шпиона,Что Римский-Корсаков бежал,Оставив пушки и знамена,Что все союзники ушли, —Кругом австрийская измена,И в сердце вражеской землиЕму едва ль уйти от плена.Что значит плен? Полвека онУчил полки и батальоны,Что есть слова: «давать пардон»,Но нету слов: «просить пардону».Не переучиваться ж им!Так, может, покориться рокуИ приказать полкам своимИдти в обратную дорогу?Но он учил за годом год,Что есть слова: «идти вперед»,Но нету слова: «отступление».Пора в поход вьюки торочить!Он верит: для его солдатИ долгий путь вперед корочеКороткого пути назад.Наутро созван был совет.Все генералы крепко спали,Когда фельдмаршал, встав чуть свет,Пошел бродить по Муттенталю.В отряде больше нет, хоть плачь,Ни фуража, ни дров, ни хлеба.Четыреста голодных клячТрубят, задравши морды к небу.В разбитой наскоро палаткеВповалку егеря лежат,У них от холода дрожатКровавые босые пятки.Пять суток без сапог, без пищи,По острым, как ножи, камням:Кто мог, обрывки голенищаБечевкой прикрутил к ступням.Где повалились, там и спали.Иные, встав уже с утра,Сырые корешки копали,Сбирали ветки для костраИ шкуру павшего волаШтыками на куски делили:И, навернув на шомпола,На угольях ее палили.Пусты сухарные мешки,Ремнем затянуты покорно,Гудят голодные кишки,Как гренадерская валторна.Поправив драную одежду,Встают солдаты с мест своихИ на него глядят с надеждой,Как будто он накормит их.Но сам он тоже корки гложет,Он не Христос, а генерал —Из корок, черт бы их побрал,Он сто хлебов испечь не может!Он видел раны, смерть, больницы,Но может прошибить слеза,Когда глядишь на эти лица,На эти впалые глаза.На ворохе гнилой соломыСтоял у полковой казныСолдат, фельдмаршалу знакомыйЧуть не с турецкой ли войны.Еще с Козлуджи, с Туртукая...Стоит солдат, ружье в руках.Откуда выправка такая,Такая сила в стариках?!Виски зачесаны седые,Ремень затянут вперехват,И пуговицы золотые,Мелком начищены, горят.Как каменный, на удивленье,Стоит солдат, усы торчком;В парадной форме по колени,А ниже формы – босиком.Подгреб себе клочок соломы,Ногой о ногу не стучит.А день-то свеж, а кости ломит,А брюхо старое бурчит,А на мундире десять дыр,Из всех заплаток лезет вата.Суворов подошел к солдату,Взглянул на кивер, на мундир,Взглянул и на ноги босые...И, рукавом содрав слезу, —От ветра, что ль, она в глазу? —Спросил солдата: «Где Россия?»Когда тебя спросил Суворов,Не отвечать – помилуй 6oг!И гренадер без разговоровМахнул рукою на восток.Суворов смерил долгим взоромОтроги, пики, ледники.По направлению рукиНа сотни верст тянулись горы;Чтоб через них пробиться грудью,Придется многим лечь. ЖестокПуть через Альпы на восток,Вздымая на горбу орудья,Влезать под снегом, под дождемНа стосаженные обрывы...«И все-таки ты прав, служивый,Как показал, так и пойдем!». . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .С рассветом возвратившись в дом,Где ждал совет его, впервыеОн все отличья боевыеВелел достать себе. С трудомНадел фельдмаршальский парадныйМундир из тонкого сукна,Поверх мундира все награды,Все звезды, ленты, ордена:За Ланцкорону, Прагу, Краков,За Рымник, Измаил и Брест,Перо с алмазом за ОчаковИ за Кинбурн – алмазный крест.Подул на орденские ленты,Пылинки с обшлагов стряхнул,Потом, оправив эполеты,С усмешкой на ноги взглянул:Не лучше своего солдата,Стоял он чуть не босиком,Обрывком прелого шпагатаПодметка сшита с передком.Еще спасибо – верный Прошка,Как только станешь на привал,Глядишь, то плащ зашил немножко,То сапоги поврачевал.За дверью ждали господа —Полковники и генералы;Его счастливая звездаИх под знамена собирала.Дерфельден, и Багратион,И Трубников... Но даже этиМолчали, присмирев, как дети,И ждали, что им скажет он.Казалось, недалеко сдача.Кругом обрывы, облака.Ни пуль, ни ядер. СтарикаВ горах покинула удача.Войска едва бредут, устав,Фельдмаршал стар, а горы круты...Но это все до той минуты,Как он явился. УвидавЕго упрямо сжатый рот,Его херсонский плащ в заплатах,Его летящую впередПоходку старого солдата,И волосы его седые,И яростные, как гроза,По-стариковски молодыеДвадцатилетние глаза,Все поняли: скорей без кроваСтарик в чужой земле умрет,Чем сменит на другое словоСвое любимое – вперед!
Война
Из дневника
Июнь. Интендантство.Шинель с непривычки длинна.Мать застыла в дверях. Что это значит?Нет, она не заплачет. Что же делать – война!«А во сколько твой поезд?»И все же заплачет.Синий свет на платформах. Белорусский вокзал.Кто-то долго целует.– Как ты сказал?Милый, потише... —И мельканье подножек.И ответа уже не услышать.Из объятий, из слез, из недоговоренных словСразу в пекло, на землю.В заиканье пулеметных стволов.Только пыль на зубах.И с убитого каска: бери!И его же винтовка: бери!И бомбежка – весь день,И всю ночь, до рассвета.Неподвижные, круглые, желтые, как фонари,Над твоей головою – ракеты...Да, война не такая, какой мы писали ее, —Это горькая штука...1941
А. Суркову
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,Как шли бесконечные, злые дожди,Как кринки несли нам усталые женщины,Прижав, как детей, от дождя их к груди,Как слезы они вытирали украдкою,Как вслед нам шептали: – Господь вас спаси! —И снова себя называли солдатками,Как встарь повелось на великой Руси.Слезами измеренный чаще, чем верстами,Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:Деревни, деревни, деревни с погостами,Как будто на них вся Россия сошлась,Как будто за каждою русской околицей,Крестом своих рук ограждая живых,Всем миром сойдясь, наши прадеды молятсяЗа в бога не верящих внуков своих.Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —Не дом городской, где я празднично жил,А эти проселки, что дедами пройдены,С простыми крестами их русских могил.Не знаю, как ты, а меня с деревенскоюДорожной тоской от села до села,Со вдовьей слезою и с песнею женскоюВпервые война на проселках свела.Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,По мертвому плачущий девичий крик,Седая старуха в салопчике плисовом,Весь в белом, как на смерть одетый, старик.Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?Но, горе поняв своим бабьим чутьем,Ты помнишь, старуха сказала: – Родимые,Покуда идите, мы вас подождем.«Мы вас подождем!» – говорили нам пажити.«Мы вас подождем!» – говорили леса.Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,Что следом за мной их идут голоса.По русским обычаям, только пожарищаНа русской земле раскидав позади,На наших глазах умирали товарищи,По-русски рубаху рванув на груди.Нас пули с тобою пока еще милуют.Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,Я все-таки горд был за самую милую,За горькую землю, где я родился,За то, что на ней умереть мне завещано,Что русская мать нас на свет родила,Что, в бой провожая нас, русская женщинаПо-русски три раза меня обняла.1941
Родина
Касаясь трех великих океанов,Она лежит, раскинув города,Покрыта сеткою меридианов,Непобедима, широка, горда.Но в час, когда последняя гранатаУже занесена в твоей рукеИ в краткий миг припомнить разом надоВсе, что у нас осталось вдалеке,Ты вспоминаешь не страну большую,Какую ты изъездил и узнал,Ты вспоминаешь родину – такую,Какой ее ты в детстве увидал.Клочок земли, припавший к трем березам,Далекую дорогу за леском,Речонку со скрипучим перевозом,Песчаный берег с низким ивняком.Вот где нам посчастливилось родиться,Где на всю жизнь, до смерти, мы нашлиТу горсть земли, которая годится,Чтоб видеть в ней приметы всей земли.Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,Да, можно голодать и холодать,Идти на смерть... Но эти три березыПри жизни никому нельзя отдать.1941
* * *
Словно смотришь в бинокль перевернутый —Все, что сзади осталось, уменьшено,На вокзале, метелью подернутом,Где-то плачет далекая женщина.Снежный ком, обращенный в горошину, —Ее горе отсюда невидимо;Как и всем нам, войною непрошеноМне жестокое зрение выдано.Что-то очень большое и страшное,На штыках принесенное временем,Не дает нам увидеть вчерашнегоНашим гневным сегодняшним зрением.Мы, пройдя через кровь и страдания,Снова к прошлому взглядом приблизимся,Но на этом далеком свиданииДо былой слепоты не унизимся.Слишком много друзей не докличетсяПовидавшее смерть поколение,И обратно не все увеличитсяВ нашем горем испытанном зрении.1941
* * *
Мы не увидимся с тобой,А женщина еще не знала;Бродя по городу со мной,Тебя живого вспоминала.Но чем ей горе облегчить,Когда солдатскою судьбоюЯ сам назавтра, может быть,Сравняюсь где-нибудь с тобою?И будет женщине другой —Все повторяется сначала —Вернувшийся товарищ мой,Как я, весь вечер лгать устало.Печальна участь нас, друзей,Мы все поймем и не осудимИ все-таки о мертвом ейНапоминать некстати будем.Ее спасем не мы, а тот,Кто руки на плечи положит,Не зная мертвого, придетИ позабыть его поможет.1941
Полярная звезда
Меня просил попутчик мой и друг,А другу дважды не дают просить,Не видя ваших милых глаз и рук,О вас стихи я должен сочинить.В зеленом азиатском городке,По слухам, вы сейчас влачите дни,Там, милый след оставив на песке,Проходят ваши легкие ступни.За друга легче женщину просить,Чем самому припасть к ее руке,Вы моего попутчика забытьНе смейте там, в зеленом городке.Он говорил мне, что давно, когдаЕще он вами робко был любим,Взошедшая Полярная звездаВам назначала час свиданья с ним.Чтоб с ним свести вас, нет сейчас чудес,На край земли нас бросила война,Но все горит звезда среди небес,Вам с двух сторон земли она видна.Она сейчас горит еще ясней,Попутчик мой для вас ее зажег,Пусть ваши взгляды сходятся на ней,На перекрестках двух земных дорог.Я верю вам, вы смотрите сейчас,Пока звезда горит, – он будет жить,Пока с нее не сводите вы глаз,Ее никто не смеет погасить.Где юность наша? Где забытый дом?Где вы, чужая, нежная? Когда,Чтобы мертвых вспомнить, за одним столомЖивых сведет Полярная звезда?1941, Рыбачий
* * *
Майор привез мальчишку на лафете.Погибла мать. Сын не простился с ней.За десять лет на том и этом светеЕму зачтутся эти десять дней.Его везли из крепости, из Бреста.Был исцарапан пулями лафет.Отцу казалось, что надежней местаОтныне в мире для ребенка нет.Отец был ранен, и разбита пушка.Привязанный к щиту, чтоб не упал,Прижав к груди заснувшую игрушку,Седой мальчишка на лафете спал.Мы шли ему навстречу из России.Проснувшись, он махал войскам рукой...Ты говоришь, что есть еще другие,Что я там был и мне пора домой...Ты это горе знаешь понаслышке,А нам оно оборвало сердца.Кто раз увидел этого мальчишку,Домой прийти не сможет до конца.Я должен видеть теми же глазами,Которыми я плакал там, в пыли,Как тот мальчишка возвратится с намиИ поцелует горсть своей земли.За все, чем мы с тобою дорожили,Призвал нас к бою воинский закон.Теперь мой дом не там, где прежде жили,А там, где отнят у мальчишки он.1941
Сын артиллериста
Был у майора ДееваТоварищ – майор Петров,Дружили еще с гражданской,Еще с двадцатых годов.Вместе рубали белыхШашками на скаку,Вместе потом служилиВ артиллерийском полку.А у майора ПетроваБыл Ленька, любимый сын,Без матери, при казарме,Рос мальчишка один.Если Петров в отъезде, —Бывало, вместо отцаДруг его оставалсяДля этого сорванца.Вызовет Деев Леньку:– А ну, поедем гулять:Сыну артиллеристаПоря к коню привыкать! —С Ленькой вдвоем поедетВ рысь, а потом в карьер.Бывало, Ленька спасует,Взять не сможет барьер,Свалится и захнычет.– Понятно, еще малец! —Деев его поднимет,Словно второй отец.Посадит снова на лошадь:– Учись, брат, барьеры брать!Держись, мой мальчик: на светеДва раза не умирать.Ничто нас в жизни не можетВышибить из седла! —Такая уж поговоркаУ майора была.Прошло еще два-три года,И в стороны унеслоДеева и ПетроваВоенное ремесло.Уехал Деев на северИ даже адрес забыл.Увидеться – это б здорово!А писем он не любил.Но оттого, должно быть,Что сам уж детей не ждал,О Леньке с какой-то грустьюЧасто он вспоминал.Десять лет пролетело.Кончилась тишина,Громом загрохоталаНад Родиною война.Деев дрался на Севере;В полярной глуши своейИногда по газетамИскал имена друзей.Однажды нашел Петрова:«Значит, жив и здоров!»В газете его хвалили,На Юге дрался Петров.Потом, приехавши с Юга,Кто-то сказал ему,Что Петров Николай Егорыч,Геройски погиб в Крыму.Деев вынул газету,Спросил: «Какого числа?» —И с грустью понял, что почтаСюда слишком долго шла...А вскоре в один из пасмурныхСеверных вечеровК Дееву в полк назначенБыл лейтенант Петров.Деев сидел над картойПри двух чадящих свечах.Вошел высокий военный,Косая сажень в плечах.В первые две минутыМайор его не узнал.Лишь басок лейтенантаО чем-то напоминал.– А ну, повернитесь к свету, —И свечку к нему поднес.Все те же детские губы,Тот же курносый нос.А что усы – так ведь этоСбрить! – и весь разговор,– Ленька? – Так точно, Ленька,Он самый, товарищ майор!– Значит, окончил школу,Будем вместе служить.Жаль, до такого счастьяОтцу не пришлось дожить. —У Леньки в глазах блеснулаНепрошеная слеза.Он, скрипнув зубами, молчаОтер рукавом глаза.И снова пришлось майору,Как в детстве, ему сказать:– Держись, мой мальчик: на светеДва раза не умирать.Ничто нас в жизни не можетВышибить из седла! —Такая уж поговоркаУ майора была.А через две неделиШел в скалах тяжелый бой,Чтоб выручить всех, обязанКто-то рискнуть собой.Майор к себе вызвал Леньку,Взглянул на него в упор.– По вашему приказаньюЯвился, товарищ майор.– Ну что ж, хорошо, что явился.Оставь документы мне.Пойдешь один, без радиста,Рация на спине.И через фронт, по скалам,Ночью в немецкий тылПройдешь по такой тропинке,Где никто не ходил.Будешь оттуда по радиоВести огонь батарей.Ясно? – Так точно, ясно.– Ну, так иди скорей.Нет, погоди немножко. —Майор на секунду встал,Как в детстве, двумя рукамиЛеньку к себе прижал. —Идешь на такое дело,Что трудно прийти назад.Как командир, тебя яТуда посылать не рад.Но как отец... Ответь мне:Отец я тебе иль нет?– Отец, – сказал ему ЛенькаИ обнял его в ответ.– Так вот, как отец, раз вышлоНа жизнь и смерть воевать,Отцовский мой долг и правоСыном своим рисковать,Раньше других я долженСына вперед послать.Держись, мой мальчик: на светеДва раза не умирать.Ничто нас в жизни не можетВышибить из седла! —Такая уж поговоркаУ майора была.– Понял меня? – Все понял.Разрешите идти? – Иди! —Майор остался в землянке,Снаряды рвались впереди.Где-то гремело и ухало.Майор следил по часам.В сто раз ему было б легче,Если бы шел он сам.Двенадцать... Сейчас, наверно,Прошел он через посты,Час... Сейчас он добралсяК подножию высоты.Два... Он теперь, должно быть,Ползет на самый хребет.Три... Поскорей бы, чтобыЕго не застал рассвет.Деев вышел на воздух —Как ярко светит луна,Не могла подождать до завтра,Проклята будь она!Всю ночь, шагая как маятник,Глаз майор не смыкал,Пока по радио утромДонесся первый сигнал:– Все в порядке, добрался.Немцы левей меня,Координаты три, десять,Скорей давайте огня! —Орудия зарядили,Майор рассчитал все сам,И с ревом первые залпыУдарили по горам.И снова сигнал по радио:– Немцы правей меня,Координаты пять, десять,Скорее еще огня!Летели земля и скалы,Столбом поднимался дым,Казалось, теперь оттудаНикто не уйдет живым.Третий сигнал по радио:– Немцы вокруг меня,Бейте четыре, десять,Не жалейте огня!Майор побледнел, услышав:Четыре, десять – как разТо место, где его ЛенькаДолжен сидеть сейчас.Но, не подавши виду,Забыв, что он был отцом,Майор продолжал командоватьСо спокойным лицом:«Огонь!» – летели снаряды.«Огонь!» – заряжай скорей!По квадрату четыре, десятьБило шесть батарей.Радио час молчало,Потом донесся сигнал:– Молчал: оглушило взрывом.Бейте, как я сказал.Я верю, свои снарядыНе могут тронуть меня.Немцы бегут, нажмите,Дайте море огня!И на командном пункте,Приняв последний сигнал,Майор в оглохшее радио,Не выдержав, закричал:– Ты слышишь меня, я верю:Смертью таких не взять.Держись, мой мальчик: на светеДва раза не умирать.Ничто нас в жизни не можетВышибить из седла! —Такая уж поговоркаУ майора была.В атаку пошла пехота —К полудню была чистаОт убегавших немцевСкалистая высота.Всюду валялись трупы,Раненый, но живойБыл найден в ущелье ЛенькаС обвязанной головой.Когда размотали повязку,Что наспех он завязал,Майор поглядел на ЛенькуИ вдруг его не узнал:Был он как будто прежний,Спокойный и молодой,Все те же глаза мальчишки,Но только... совсем седой.Он обнял майора, преждеЧем в госпиталь уезжать:– Держись, отец: на светеДва раз не умирать.Ничто нас в жизни не можетВышибить из седла! —Такая уж поговоркаТеперь у Леньки была...Вот такая историяПро славные эти делаНа полуострове СреднемРассказана мне была.А вверху, над горами,Все та же плыла луна,Близко грохали взрывы,Продолжалась война.Трещал телефон, и, волнуясь,Командир по землянке ходил,И кто-то так же, как Ленька,Шел к немцам сегодня в тыл.1941
Атака
Когда ты по свистку, по знаку,Встав на растоптанном снегу,Готовясь броситься в атаку,Винтовку вскинул на бегу,Какой уютной показаласьТебе холодная земля,Как все на ней запоминалось:Примерзший стебель ковыля,Едва заметные пригорки,Разрывов дымные следы,Щепоть рассыпанной махоркиИ льдинки пролитой воды.Казалось, чтобы оторваться,Рук мало – надо два крыла.Казалось, если лечь, остаться —Земля бы крепостью была.Пусть снег метет, пусть ветер гонит,Пускай лежать здесь много дней.Земля. На ней никто не тронет.Лишь крепче прижимайся к ней.Ты этим мыслям жадно верилСекунду с четвертью, покаТы сам длину им не отмерилДлиною ротного свистка.Когда осекся звук короткий,Ты в тот неуловимый мигУже тяжелою походкойБежал по снегу напрямик.Осталась только сила ветра,И грузный шаг по целине,И те последних тридцать метров,Где жизнь со смертью наравне!1942
Через двадцать лет
Пожар стихал. Закат был сух.Всю ночь, как будто так и надо,Уже не поражая слух,К нам долетала канонада.И между сабель и сапог,До стремени не доставая,Внизу, как тихий василек,Бродила девочка чужая.Где дом ее, что сталось с нейВ ту ночь пожара – мы не знали.Перегибаясь к ней с коней,К себе на седла поднимали.Я говорил ей: «Что с тобой?» —И вместе с ней в седле качался.Пожара отсвет голубойНавек в глазах ее остался.Она, как маленький зверек,К косматой бурке прижималась,И глаза синий уголекВсе догореть не мог, казалось.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Когда-нибудь в тиши ночнойС черемухой и майской дремой,У женщины совсем чужойИ всем нам вовсе незнакомой,Заметив грусть и забытьеБез всякой видимой причины,Что с нею, спросит у нееЧужой, не знавший нас, мужчина.А у нее сверкнет слеза,И, вздрогнув, словно от удара,Она поднимет вдруг глазаС далеким отблеском пожара:– Не знаю, милый. – А в глазахВновь полетят в дорожной пылиКавалеристы на конях,Какими мы когда-то были.Деревни будут догорать,И кто-то под ночные трубыДевчонку будет подниматьВ седло, накрывши буркой грубой.1942