Чтение онлайн

Но она не знала. Не понимала, что в этом краю даже несколько минут под действием стихии ужасно опасны. Вот она в постели, в горячке, под обрезками ногтей…

К тому времени заканчивались запасы продуктов, Хейден не знал, долго ли еще продержится генератор. Поэтому смастерил санки для Рейчел, закутал ее в одеяла, в куртки и меха и отправился. Решил идти на юг острова. Это была их единственная надежда.

— Нет, — сказал мистер Итигаитук, цинично покачав головой. — Смешно. Никогда не дошли бы. Это невозможно.

— Он знал, — сказал Майлс. — Вот что означают те камни. Понимал, что дело безнадежное, и все-таки хотел попробовать.

Майлс взглянул на стоявшую рядом Лидию, которая бесстрастно слушала его рассказ. Его интерпретацию.

— Нет, — сказала она. — Смысла нет. Не может быть, чтобы они давно умерли. Не может… Мы оба получили письма… недавно…

Письма он мог кому-то оставить. «Пожалуйста, отошлите, если не вернусь через год. Вот сотня, две сотни долларов за труды и расходы».

— Возможно, ты права, — сказал Майлс. — Возможно, они живут где-нибудь.

Но Лидия погрузилась в собственные мысли. Не убедилась, но…

Даже так.

Может, не так, но разве не приятно верить?

Каким было бы облегчением, думал Майлс, каким утешением было бы думать, что они подошли к концу истории. Разве не подарок сделал им Хейден этой декорацией? Разве это не доброта в его понимании?

Тебе подарок, Майлс. Тебе, Лидия, тоже. Вы, наконец, пришли на край света, ваше путешествие завершилось. Для вас все кончено, если вы того желаете.

Если только согласитесь.

Райан прожил в Эквадоре уже почти год и начал привыкать к мысли, что, возможно, больше никогда не увидит Джея.

Ко многому привыкал.

Он жил в Кито, в Старом городе — Centro Hist'orico, [52] — в маленькой квартирке на калле Эспехо — довольно оживленном пешеходном бульваре, — и привык к звукам города, который просыпается рано. Прямо под его окном стойка с газетами и журналами, так что ему не нужен будильник. Перед рассветом слышен металлический дребезг, когда сеньор Гамбоа Пулидо расставляет стенды, раскладывает газеты; вскоре в полусознание начинают просачиваться голоса. Довольно долго испанские фразы звучали просто бурлящей музыкой, но и это стало меняться. Скорее, чем ожидалось, слоги стали сгущаться в слова, и он даже не понял, как начал думать по-испански.

Конечно, возможности еще ограничены. В нем еще можно узнать американца, но он может сходить на рынок или пройти по улице, уловить болтовню диджеев по радио, понять новости по телевизору, интриги и диалоги мыльных опер, может обменяться дружескими замечаниями в кафе и в интернет-кафе, слышать, когда окружающие заводят о нем речь, с любопытством наблюдая, как он склоняется над клавиатурой, удивляясь, как быстро набирает тексты одной рукой.

К этому он тоже начал привыкать.

Иногда по утрам бывают непонятные приступы боли. Призрак кисти ноет, ладонь чешется, пальцы сгибаются и разгибаются. Но он больше не удивляется, когда открывает глаза и видит, что руки нет. Перестал просыпаться с уверенностью, что она вернулась, неким образом материализовалась среди ночи, проросла и возродилась из обрубка.

Острое чувство утраты поблекло, он уже понял, что переживает все меньше и меньше. Одевается и даже зашнуровывает ботинки без особых проблем. Может сделать бутерброд, сварить кофе, разбить яйца на сковородку — все это одной рукой, порой даже не трудясь прилаживать протез.

«Яйца» — одно из тех испанских слов, на которых он иногда спотыкается.

Huevos? Huecos? Huesos? Яйца, дыры, кости.

Он давно уже пользуется миоэлектрическим [53] захватом, который надевается на культю, как перчатка. Сжимает и разжимает крюки, просто напрягая и расслабляя мышцы предплечья, и фактически ловко это проделывает. Тем не менее иногда легче — и не так привлекает внимание — просто застегнуть манжету на голом обрубке. Неприятно, что люди интересуются приспособлением, бросают изумленные взгляды, женщины и дети пугаются. Достаточно того, что он гринго, янки, лишние приметы ни к чему.

Вначале, проходя по плаза де ла Индепенденсиа, по променаду вокруг крылатой статуи Свободы, он обнаруживал, что невольно привлекает к себе взгляды. Вспоминал наказ Уолкотта: «Никогда не смотри людям прямо в лицо!» Тем не менее видел, что уличные мальчишки — чистильщики обуви несутся за ним, испуская неразборчивые пронзительные крики; деревенские старушки с седыми косами, в старинных индейских платьях, глубже хмурятся, когда он проходит мимо. В Кито поразительное количество клоунов и мимов, которых к нему тоже тянуло. Красноносый скелет в лохмотьях на ходулях; белолицый зомби в пыльном черном костюме, шагающий по переходу, как заводная игрушка; пожилой мужчина с ярко накрашенными губами и подведенными зелеными тенями глазами, в розовом тюрбане, с полной колодой карт Таро в руке, кричал ему вслед: «Fortuna! Fortuna!» [54]

Иногда студент колледжа с рюкзаком и в сандалиях, в армейской форме с распродажи излишков. «Эй, приятель! Ты американец?»

Теперь такое бывает все реже. Он проходит по плазе без особых событий. Старый предсказатель просто поднимает голову, бордельный макияж почти смыт потом, печальный взгляд провожает Райана, который направляется к президентскому дворцу с белой колоннадой на фасаде; старые тюремные камеры восемнадцатого века, которые некогда обрамляли подножие, ныне открыты, превращены в парикмахерские, магазины одежды, закусочные фастфуд.

С горных вершин над городом смотрит вниз кавалерия антенн и спутниковых тарелок. В проемы между зданиями иногда проглядывает огромная статуя на холме Панесильо — Дева Апокалипсиса в танцующей позе высится над долиной.

С финансами неплохо. Несмотря на провал, осталось несколько необнаруженных банковских счетов, и он начал, очень осторожно, переводить деньги с одного на следующий — маленький ручеек вселяет уверенность. Открыл несколько трастовых счетов, которые фактически приносят дивиденды, умудрился тем временем найти новое имя, примерить на себя. Дэвид Анхель Вердуро Кубреро, эквадорец по национальности — с паспортом и всем прочим, — а когда на него странновато поглядывают, пожимает плечами. «Моя мать была американкой», — объясняет он. Открыл сберегательный счет и приобрел для Дэвида пару кредитных карточек, и все вроде отлично. Кажется, удалось скрыться.

Мужчины, которые его атаковали, мужчины, которые отрезали ему руку, видимо, потеряли след.

Предположительно Джею не так повезло.

Все, что происходило в ту ночь, до сих пор видится смутно. До сих пор неизвестно, чего добивались погромщики, почему настаивали, что Джей — не Джей, почему удрали в такой панике, как Джею удалось отвязаться от стула. Сколько ни старайся мысленно свести все это воедино, события упорно остаются нелогичными, бессвязными и фрагментарными.