Чтение онлайн

Пока доехали до больницы, Райан потерял много крови, глаза перестали различать цвета. Помнится — кажется, помнится, — как разъехались автоматические двери, когда они ввалились в приемную скорой. Помнится ошеломление изумленной дрожащей медсестры в униформе с рисунком из воздушных шариков, когда Джей сунул ей охладитель для пива. «Тут его рука, — сказал Джей. — Ее можно обратно пришить, правда? Можно приделать, правда?»

Помнится, Джей целовал его в макушку и сипло шептал: «Ты не умрешь; я люблю себя, сын; ты один был со мной; не позволю, чтобы что-то плохое случилось с тобой; все будет хорошо…»

«Да, — сказал Райан. — Хорошо», — сказал он и, когда закрыл глаза, слышал, как Джей говорит кому-то: «Упал с приставной лестницы. В руку врезалась проволока. Все произошло слишком быстро».

Зачем врет? — сонно подумал Райан.

Следующее, что помнится, — он на больничной койке, обрубок запястья туго спеленат, как мумия, призрак кисти глухо пульсирует, молодой врач, доктор Али, с черными волосами, забранными в конский хвост, с усталыми карими глазами, сообщает не совсем хорошие новости о руке, доктор говорит, что не удалось пришить конечность, прошло слишком много времени, маленькая больница не оборудована для…

«Где она?» — сказал Райан. Это была первая мысль. Что они сделали с его рукой?

Доктор взглянул на крошечную сестру-блондинку, стоявшую в сторонке.

«К сожалению, — скорбно сказал он, — ее больше нет».

«Где мой отец? — спросил тогда Райан. Все хорошо слышал, но не осознавал. Мозг стал плоским, двухмерным, он неуверенно смотрел на дверь больничной палаты. Слышал тяжелый стук чьих-то жестких подошв по полу в коридоре. — Где папа?» — спросил он, и доктор с сестрой снова мрачно переглянулись.

«Мистер Уимберли, — сказал врач, — у вас есть номер телефона, по которому можно связаться с вашим отцом? Может, хотите, чтобы мы еще кому-нибудь позвонили?»

Только когда Райан в конце концов заглянул в свой бумажник, увидел записку. Бумажник — где еще лежали водительские права Макса Уимберли — был набит деньгами. Пятнадцать стодолларовых банкнот, двадцатки, бумажки в один доллар и маленький сложенный листок, исписанный аккуратным почерком Джея, крошечными прописными печатными буквами:

Впервые приехав в Кито, он все надеялся, что Джей объявится со дня на день. Вглядывался в пешеходов на плазе, на булыжных тротуарах, заглядывал в тесные переполненные магазины, сидел в разных интернет-кафе и вводил имена Джея в поисковые системы — все его имена, какие мог припомнить. Проверял свою электронную почту и еще раз перепроверял.

Не хочется думать, что Джей мертв, хотя это легче представить, чем то, что он попросту не приехал.

Что Джей его бросил.

Что Джей даже не Джей, а — что? — очередной аватар?

В те первые месяцы он стоял на балконе своей квартиры на втором этаже, прислушиваясь к девчонкам-торговкам у театра «Боливар» в конце квартала. Прекрасные и печальные Отавеланья, возможно сестры, близнецы, с черными косами, в белых крестьянских блузах и красных шалях, держали перед собой корзинки с клубникой, лимской фасолью, цветами и нараспев повторяли: «Доллар, доллар, один доллар». Сначала он думал, что они поют песню. Сладкие, мелодичные и манящие голоса сплетались гармоничным контрапунктом: «Доллар, доллар, доллар». Словно сердца их были разбиты.

Теперь прошел почти год, и он уже не так часто думает о Джее. Не так часто.

Днем пошел по калле Флорес к излюбленному интернет-кафе. Надо только пройти мимо покрытых коралловой штукатуркой стен отеля «Вена Интернасиональ», где американские и европейские студенты могут снять дешевые номера, а эквадорские бизнесмены провести час-другой с проститутками. Надо только спуститься с холма, где из узкого переулка внезапно открывается широкий панорамный вид на восточные горы, бесчисленные скопления домов, располагающихся кругами, как на кукурузном початке, под тонким голубым небом.

Вот открытый вход с рукописной табличкой «Интернет», ряд высоких покосившихся стульев. Захламленный чулан с устаревшими грязными компьютерами.

Заведение принадлежит старому американцу. Он называет себя Рейнсом Дэвисом, ему лет семьдесят, и он сидит за стойкой, медленно наполняя пепельницу окурками. Густые седые волосы приобрели желтоватый оттенок, словно окрасились табачным дымом.

Здесь часто полно студентов, сгорбившихся над клавиатурами, не отрывающих глаз от мониторов, но иногда к концу дня в заведении более или менее пусто, и это любимое время Райана, спокойное, тихое, личное, тонкие завитки сигаретного дыма висят под самым потолком. Да, порой он набирает «Райан Шуйлер», просто чтобы проверить, что будет; смотрит на спутниковые снимки Каунсил-Блаффс — теперь такие точные, что можно даже дом разглядеть, увидеть машину Стейси на подъездной дорожке, которая трогается с места: должно быть, она отправляется на работу.

Даже интересно, что было бы, если бы он с ними связался, если бы дал знать, что, в конце концов, жив. Что это было бы — благодеяние или жестокость? Неужели действительно остается желание, чтобы мертвый вернулся к жизни после того, как долго старался привести мир в порядок? Он в этом не уверен — кого спросить, не знает, — хотя, возможно, как-нибудь обратится с вопросом к мистеру Дэвису, когда они поближе познакомятся.

Мистер Дэвис неразговорчивый, но с ним можно беседовать время от времени. Мистер Дэвис — старый солдат. Настоящий экспатриант. Вырос в Айдахо, уже тридцать лет живет в Кито, не надеясь вообще вернуться в Америку. Больше даже об этом не думает, сказал он.

И Райан кивнул.

По его представлению, должна быть точка, на которой перестаешь быть гостем. Когда схлынут туристы, когда приехавшие по обмену студенты перестанут изображать из себя местных, когда мысль «вернуться домой» покажется фантастической.

Как далеко он ушел от ребенка, которым был для Стейси и Оуэна Шуйлер. Как далеко ушел от пылкого глупого дружка, которым был для Пикси; от соседа по комнате в общежитии, которым был для Уолкотта; от сына, которым был для Джея.

Что реальнее — это или мелкие преходящие, надетые на время и сброшенные личины? Казимир Черневский, Мэтью Блертон, Макс Уимберли.

В какой-то момент можно выскользнуть на свободу. В какой-то момент чувствуешь себя свободным.

Можно быть кем угодно, думал он.

Кем ты сам пожелаешь.

Джордж Орсон терял хладнокровие.

Вскакивал среди ночи с оглушительным воплем, потом сидел, вздернув колени, при горевшей настольной лампе на тумбочке у кровати и включенном телевизоре.

— Опять страшный сон, — говорил он, и Люси неловко сидела рядом, пока он погружался в долгое пустое молчание.