Чтение онлайн

– Не заблудимся, – Молли ускорила шаг, увидев мужчину на крыше ближайшего к реке дома.

Стучал молоток, гремело кровельное железо.

– Эй, мистер! – позвала его Молли.

Он отвлекся от работы, прищурился, назвал ее по имени.

– Вы меня знаете?! – опешила она.

– Ты тогда была еще совсем маленькой, – сказал мужчина, спускаясь по лестнице на землю. – Твой отец увез тебя отсюда, верно?

– Верно, – Молли пожала ему руку. – Мама умерла и мы…

– Умерла? – растерялся мужчина. Его кустистые брови сдвинулись к переносице, взгляд стал колким. – Она не умерла. Она здесь, по ту сторону реки.

Чистые узкие улицы извивались, словно змеи в клубке.

– Ты уверена, что знаешь куда идти? – спросил Тед, оглядываясь по сторонам.

Листья ухоженных садов пожелтели, начали опадать.

– Не знаю, что это за место, но мне оно не нравится, – признался он.

– Да все нормально! – отмахнулась от него Молли, – до ночи еще долго!

– До ночи? – Тед вздрогнул, увидел, что Молли тоже вздрогнула, но тут же заставила себя улыбнуться. – Еще один час, – решился Тед. – Не больше.

– Еще один час, – согласилась она, наблюдая, как желтые листья начинают опадать с тянущихся к дороге ветвей яблонь.

Холод. Когда они добрались до моста через реку, вода уже начала покрываться тонкой коркой льда.

– Забавно, правда? – нервно хихикнула Молли.

Они перебрались на другой берег. Дома стали более массивными, церкви старыми. Из труб шел белый дым. Запорошенная снегом дорога лениво потянулась вверх, к заброшенным монастырям.

– Думаю, пора поворачивать назад, – сказал Тед.

– Еще немного, – попросила Молли.

Мороз усилился, пробрался под летнюю одежду. Стены монастыря тихо потрескивали, словно ежились от холода. Молли перешла на другую сторону улицы, увидела спрятавшиеся за поворотом кладбищенские ворота.

– Никогда прежде не была здесь, – сказала она Теду, но его уже не было рядом. Лишь мороз, старый монастырь и кладбище впереди.

Где-то впереди зашумели подростки. В теплых куртках, они ковырялись под капотом черного мустанга восьмидесятых годов. Молли прошла мимом них. Они проводили ее внимательным взглядом, но так ничего и не сказали. Молли остановилась перед кладбищенскими воротами, обернулась. В сумерках уже едва можно было различить лица подростков. Мороз сковал тело. Молли попыталась сделать шаг вперед, но не смогла. Иней намерз на ресницах. На небо медленно выполз тонкий месяц.

– Хотя бы одно живое воспоминание, – прошептала Молли, вспоминая фотографии матери. – Хотя бы одно живое воспоминание…

Мир стал до слез неприветливым, враждебным. До слез, которые тут же застыли на щеках Молли. Большой, необъятный мир.

Молли закрыла глаза.

Ветра не было. Лишь тихо трещал мороз, сковывая все вокруг…

Распад, тлен, старение – Эрик видел это повсюду, всегда. Иногда ему даже начинало казаться, что так было с самого рождения, с первого осознанного дня, который он смог запомнить. Все умирает. Все превращается в прах. Родители стареют и умирают. Игрушки ломаются, покрываются плесенью. Женщины, которых любишь, стареют. По их лицам бегут россыпи морщин. Их тело становится дряблым, не желанным. Искусство – лишь вспышки, блики обмана зрения и чувств. Сердце не вздрагивает. Сердце мертво. В каждой картине, в каждой скульптуре, в каждой книге. Особенно в книге. С первых страниц. С первых строк. И даже критики молчат. Эти голодные стервятники. А что может быть хуже тишины? Где найти от нее спасение? В объятиях жены? В бутылке? В кровати случайной женщины? Эрик даже не знал, сколько их было всего: объятий, бутылок, чужих кроватей. Особенно после того, как, не добившись внимания критиков, он сам стал критиком. Стал сгустком пустоты, иконой тлена, никчемности. Стал инструментом распада, материалом безнадежности. Своей безнадежности. Той самой безнадежности, которая клокотала в нем с детства. Безнадежности в мире общения и улыбок. Безнадежности в мире высокого уровня самосознания и само ответственности. В мире, который хохотал до слез, оборачивался, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, падал на колени и умолял рассказать о безнадежности, жаловался на одиночество, жадно проглатывал желчь ненависти и закрашивал, закрашивал, закрашивал радужные цвета своей жизни чем-то более темным, чтобы не рябило в глазах. Эрик видел этих людей повсюду. Людей-распада. Ему не нужно было даже разговаривать с ними – лишь заглянуть в глаза, в эти горящие отчаянным весельем глаза. Глаза, которые только и ждут момента, когда можно будет остаться наедине с собой, наедине с опустошенностью…. Но не все. И не всегда. Но вороны слетаются на падаль. Поэтому всегда можно узнать, где искать. Распахнуть объятия и щедро раздавать свою безнадежность, свой латентный гнев, а после, если повезет, заглядывать под одеяло и выискивать там новые рецепты словесных зловоний и печатных ядов. Ведь бумага никогда не краснеет, как бы сильно она не врала – так, кажется, говорил Джеймс Джойс?

– Ты знала его?

– Нет, расскажешь?

Девушку звали Одри, и Эрику казалось, что она блондинка – от выпитого цвета как-то стали преломляться, предательски ускользать.

– Расскажу в своем номере, – пообещал ей Эрик, в тайне надеясь, что она даст ему пощечину, оскорбится, уйдет. В тайне надеясь, что еще одна тень не рассыплется от его прикосновения… Но она не ушла.

Слова. Эрик лежал на кровати, слушая Одри. Она говорила, говорила, говорила… Эрик налил два стакана виски. Одри отказалась. Эрик выпил за себя и за нее. Алкоголь не пьянил. Дьявольский мир вращался и вращался, отказываясь разваливаться на части, распадаться. Ветер налетал на истлевшие трупы воспоминаний, разносил их прах. «Унеси и меня», – думал Эрик. Но Одри держала его здесь. Держала рядом. Он даже не мог подняться с кровати. Лишь с трудом подносил ко рту дымящуюся сигарету, которая то ли никогда не кончалась, то ли он не замечал, как закуривает новую.

– Ты ангел, да? – растерянно спросил Эрик девушку, которая, как ему уже начинало казаться, парит в воздухе.

– Ангел? – Одри рассмеялась, – мне нравятся твои комплименты.

– А мне нравится твой смех, – сказал Эрик. – Хотя обычно я говорю всякие гадости, но сегодня… – он взмахнул рукой, пытаясь подобрать слова, – сегодня как-то не получается.

Ему снова начало казаться, что с этой девушкой что-то не так.

– Сколько тебе лет? – прищурился он.

– Достаточно, – она прищурилась в ответ.

– Достаточно для кого?

– Достаточно для тебя.

Она снова воспарила над полом, над кроватью. Ее голос лился, ласкал. Ласкал так, как не ласкала прежде ни одна женщина. И в этих словах был смысл. Простой, наивный, но стойкий к распаду и тлену.

– Нет, ты все-таки ангел, – пробормотал Эрик. – Настоящий ангел. Здесь. Со мной. Но зачем? Чего ты хочешь? Свести меня с ума? Наказать? Исправить? – он фальшиво рассмеялся. – Боюсь, ничего у тебя не выйдет.

Ангел замолчал, смерил его внимательным взглядом. У него было красивое лицо. Такое же красивое, как и голос.

– Да ты даже не женщина! – разочарованно вздохнул Эрик.

Он попытался выругаться, чтобы хоть как-то опорочить повисшую паузу, но не смог. В голову пришла лишь оставшаяся где-то жена – женщина, которую он никогда не любил, и которая никогда не любила его. Их дети, которые могли бы появиться на свет, но каждый раз находились веские причины, чтобы отложить это до лучших времен. Аборты любовниц. Слезы, крики. Мать. Отец. Ни одного слова любви. Ни одного искреннего слова. От них. Тогда. Ему. И после – от него. Для них. Для всех.

– Убей меня, – попросил Эрик Ангела. – Пожалуйста, убей, иначе я убью тебя.

Он снова попытался поднять руку, но не смог – не было сил, не было слов, только слезы…

Утро. День. Неделя. Эрик не знал куда едет. Он просто хотел сбежать. Воспоминаний не было. Лишь девушка, которая, как ему казалось, была блондинкой. «Наверное, ей было лет шестнадцать», – убедил себя Эрик, покидая город. «Нужно переждать, сунуть голову в песок, притвориться, что тебя нет… Да она, может, и не вспомнит меня!».