Чтение онлайн

Бэтси поджала под себя ноющую лапу, забилась в угол.

– Ну, все! Заткнитесь! – велел им бармен.

Хэнк-крыса подбежал к Бэтси-жабе. Высоко вверху задымилась сигарета в зубах бармена.

– Ну, как вам? – спросил он первого посетителя в баре.

– Очень забавно, – проскрипел старик.

Бэтси и Хэнк вздрогнули, узнав голос. Голос из прошлого. Голос прежнего владельца коробки, которая теперь стала их домом. Они запрокинули головы, увидели знакомого старика, которого, казалось, обошли все прожитые после их прежней встречи годы. Старик заглянул в коробку, улыбнулся жабе, затем тощей крысе.

– Думаю, я смогу хорошо на этом заработать, – сказал ему бармен.

– Возможно, возможно, – протянул старик. – Только… поверьте мне на слово… чтобы с вами не случалось, какие бы трудности не ложились на ваши плечи… не продавайте это чудо. Ни за что не продавайте…

Белый лист. Пальцы мастера сгибают один край, другой, упираются в середину, выворачивают, снова сгибают…

В баре Нью-Йорка темно – прожектор освещает лишь стол с бумагами, да руки мастера в белых перчатках. Тишина. Лишь шуршит бумага, сгибается снова и снова. Фигура становится все более сложной, непонятной, затем, неожиданно, появляется клюв, крылья, хвост. Белый голубь замирает на ладони мастера. Несколько секунд публика смотрит, считая, что шоу закончено – кто-то начинает перешептываться, кто-то закуривает. Слышно, как у кого-то в стакане стучат кубики льда. Мастер накрывает голубя другой рукой. Пауза. Из-под ладони рвется на свободу молодой голубь, взлетает под потолок. В темноте слышно, как хлопают его крылья. И снова тишина. Свет гаснет.

Его звали Брайан Боуман – мастера оригами, и в последние годы он посетил почти все бары, где готовы были заплатить за его шоу. Ему было сорок три года. Виски схвачены сединой. Острые черты лица. Внимательные глаза. Тонкие пальцы. Ловкие руки фокусника.

– Так в чем секрет? – спросила его Стана Терлески, когда закончилось шоу.

– Нет, секрета, – улыбнулся Боуман.

– Да ладно тебе! Мы же давно друг друга знаем, скажи, где ты прячешь этого чертового голубя?

Боуман снисходительно улыбнулся. Девушка нравилась ему. Больше. Иногда ему даже начинало казаться, что он влюблен в нее. Влюблен по-настоящему, с первого взгляда, когда увидел ее впервые на своем шоу. Она сидела за столиком возле самой сцены – черные глаза, черные волосы, смуглая кожа.

– Ты из Румынии? – спросил ее Боуман, когда снова заметил ее на своем шоу. Бар был уже другой, да и часть города другая, но девушка пришла, словно специально хотела посмотреть на мастера.

– Как ты узнал, что я из Румынии? – спросила она.

Боуман пожал плечами.

– Мне нравится твое шоу, – сказал она.

– Я заметил.

Они замолчали. Бармен принес выпивку за счет заведения. В груди что-то трепетало – словно голубь из фокуса, взмахи крыльев которого были слышны в темноте во время выступления.

– Ты тоже это чувствуешь? – спросила его Стана.

– Чувствую что?

Вместо ответа девушка прижала сжатую в кулак руку к груди. Боуман смотрел на ее руку несколько секунд, затем осторожно кивнул.

Номер в отеле. Стана спит рядом. Сон уносит в Нью-Джерси, в частный дом, к семье. Дети встречают мастера. Жена стоит на ступенях, улыбается. И, кажется, что никогда не захочется уходить. Никогда не захочется ничего иного. Но стоит только побыть там неделю и мастер убеждал себя, что нужно ехать в Нью-Йорк, нужно давать новое представление, чтобы этот маленький оазис не знал нужды, не знал печалей… И там, в Нью-Йорке… Там всегда была Стана. По крайней мере, последний год. Год, который растянулся в десятилетие. Самый счастливый год из последних сорока.

Боуман открывает глаза, трогает Стану за плечо, ждет, когда она проснется и говорит, что должен рассказать ей что-то очень важное.

– Ты поговоришь с ней? – спрашивает Стана. – Со своей женой? Расскажешь о нас?

Боуман молчит. Они сидят в его машине. Ночь. Тихая улица Нью-Джерси. Дом семьи мастера.

– Это все другое, понимаешь? – спрашивает Боуман. – Это не ты.

– Так ты поговоришь с ней?

Боуман снова молчит, закуривает. Стана видит, как дрожат его руки.

– Тогда поехали отсюда! – сдается она. – Поехали в Нью-Йорк, ко мне.

Боуман вздрагивает. Зажигалка в его руках вспыхивает. Разгорается красный уголь сигареты. Он редко курит. Еще реже пьет. За последний год, который они были знакомы со Станой, он так и не сменил свой одеколон. И не было ни одного подарка, словно он и не знал, что любимому человеку можно что-то дарить. «Или же не любимому?» – подумала Стана, бросая косой взгляд в сторону дома на тихой улице.

Терпения хватило на три месяца. Сначала Стана убеждала себя, что ничего не изменилось, затем пыталась привыкнуть и, наконец, решила, что обязана взять инициативу в свои руки.

Такси долго кружило по Нью-Джерси, пока Стана не узнала дом Боумана. У самого мастера было выступление – Стана знала это, потому что у них была назначена встреча в Нью-Йорке.

– Вас подождать? – спросил таксист, словно знал все, что было в голове у Станы.

– Десять минут, если не выйду, уезжай, – она расплатилась, оставив двадцатку сверху.

Дом выглядел холодным, черным. Дом, в котором жила семья Боумана: жена, трое детей. Стана никогда не запоминала имен, да и не была уверена, что он называл их. Свет в доме горел лишь в гостиной. Стана поднялась на крыльцо. Жалюзи на окнах были закрыты. Стана попыталась отыскать щель, не смогла, подошла к входной двери, постучала. Никто не ответил. Постучала еще раз – снова тишина.

Стана отошла, окинула дом внимательным взглядом и вернулась в ожидавшее ее такси.

Бумажник Боумана пах старой кожей и деньгами. Внутри: пара кредиток, сотня одной бумажкой, мелочь.

– Фотографии нет, – прошептала Стана. «Если он действительно любит свою семью, то почему нет фотографии? – думала она, кусая губы, оглядывалась, смотрела на спящего Боумана. – А если нет и семьи?». Стана обыскала карманы пиджака, нашла ключ, осторожно оделась и выскользнула из номера.