Чтение онлайн

— Как теплое стекло. Твердый и скользкий.

— Мне тогда стало так жалко ее.

— А мне нет.

— Я не верю.

— Это правда, Катя. Я ненавижу их. Мне все равно, как они себя называют — меньшевики, большевики или социалистыреволюционеры, — для меня они все на одно лицо. Я ненавижу их за то, что они сделали с тобой. — Она наклонилась к сестре и поцеловала ее в горячую щеку.

Катя подняла руку и нежно погладила темные волосы Валентины.

— Это пройдет. В конце концов ты перестанешь ненавидеть.

— А ты перестала?

— Да.

Валентина не сказала Кате, что уже слишком поздно. Что ненависть уже просочилась ей под кожу и впиталась в кости.

Она постучала в дверь отцовского кабинета. Сегодня настало время сообщить ему о своем решении.

— Входите.

Валентина открыла дверь. Отец сидел за широким, обитым кожей письменным столом. Оторвав взгляд от бумаг, он поднял глаза.

— Ты хотела меня видеть? — спросил он.

Похоже, отец был недоволен тем, что его отрывают от работы.

— Да.

Мужчина сложил руки. Незажженная сигара нетерпеливо закачалась в пальцах. Он все еще хорошо выглядел, хоть и отяжелел немного от слишком частых пиров в Зимнем дворце, но она помнила его стройным и поджарым, каким он был, когда служил армейским генералом. Волосы его были зачесаны назад, изпод густых бровей глядели глубоко посаженные проницательные глаза, такие же темные, как у нее. И сейчас они были устремлены на дочь.

— Садись.

Она села на стоящий у стола стул и сложила руки на коленях.

— Папа, я хотела извиниться за то, что вчера отвезла Катю на Ржевку. Я просто старалась спасти ее от бастующих, которые…

— Я принимаю твои извинения. — Он провел рукой по темным бакенбардам, словно избавляясь от какихто мыслей. — Ты поступила неразумно и даже глупо, — сказал он. — Но я понимаю, ты стремилась защитить сестру.

Валентина ожидала худшего.

— Это все? — спросил он. — Я сейчас занят.

— Нет, — ответила она. — Не все.

Он положил сигару в пепельницу, стоявшую четко на одной линии с лежащими перед ним пером и красным карандашом, и посмотрел на свернутый табак так, словно сейчас ему больше всего на свете хотелось выкурить его в тишине. Отец Валентины был человеком строгой дисциплины и порядка, поэтому и занимал свою должность. Валентине не было известно точно, в чем заключались его обязанности на посту министра, она лишь знала, что это както связано с финансами. Когдато она представляла его себе сидящим в правительственном кабинете и пересчитывающим царские деньги — огромные, до потолка, бумажные пачки и столбики монет.

Наконец ему надоело слушать ее молчание.

— Что еще? — спросил он нетерпеливо. — Мне нужно работать.

— Папа, я не хочу возвращаться в институт.

Он удивленно посмотрел на дочь. Валентина ожидала, что отец рассердится, но этого не случилось. Во взгляде его не было и намека на злость. Он улыбнулся.

— Надеюсь, ты одобришь мое решение, папа, — добавила она торопливо.

— Очень даже. Мы с твоей матерью обсуждали положение и уверены, что тебе бессмысленно продолжать учиться. Учеба не даст тебе ничего нового. Настало время подумать о твоем будущем.

Валентина ощутила едва заметный укол беспокойства, но на радостях не обратила на это внимания.

— О да, папа, я тоже так думаю. Я так рада. Я все уже продумала. У меня есть идея.

Он откинулся на спинку стула и с видимым удовольствием снова взял сигару. Сорвав ленточку и отрезав кончик сигары, он втянул в себя запах табачных листьев и принялся неторопливо раскуривать ее. У Валентины возникло такое ощущение, будто он чтото празднует.

— Итак, Валентина, — произнес министр, — сейчас я считаю тебя прекрасной дочерью и рад, что наши помыслы сошлись.

От ее внимания не ускользнуло это «сейчас», но для начала и так было неплохо.

Взглянув на нее, он удовлетворенно кивнул, и ей захотелось, чтобы этот миг длился как можно дольше.

— Так что эта твоя идея, ты уже обсуждала ее с матерью?

— Еще нет, папа. Я хотела сначала обсудить ее с тобой.

— Что за глупости?! — Он улыбнулся и выдохнул в ее направлении струю дыма. — Я ведь ничего не смыслю в платьях.

— В платьях?

— Ну да, в платьях, о которых ты говоришь. Будет намного лучше, если ты поговоришь об этом с матерью, а не со мной. Для того матери и нужны, чтобы решать с дочерьми такие вопросы.

Она быстро вдохнула, ощутила запах дыма.

— Папа, я ничего не говорила ни о каких платьях.

— Не беспокойся. Я не сомневаюсь, что твоя мать сама захочет об этом поговорить. — Он снисходительно кивнул головой. — Я знаю, какими становятся барышни, когда речь заходит о нарядах.

Он встал и прошелся по комнате. Сюртук его натянулся на выпирающем животе. Прохаживаясь, он издавал много шума: шуршал рукавами, шаркал по полированному полу, барабанил пальцами по рубашке на груди. Валентина знала, что это верный признак того, что он чемто очень доволен. Чем? Чтото в их разговоре шло не так.

— Мне понадобится всего пара платьев, — осторожно заметила она.

— Нет, моя дорогая. Если не хочешь прогадать с партией, я думаю, тебе понадобится самое меньшее тридцатьсорок платьев. Впрочем, пусть твоя мать решает. Самое важное, что решение принято и мы уже составили для тебя небольшой список имен.

— Папа, о какой партии ты говоришь?

— О муже, конечно!

— О муже? — Руки Валентины упали с колен.

— Да, моя дорогая. Разве не об этом речь? Ты ведь собираешься оставить институт, чтобы выйти замуж? — Он с наслаждением сделал очередную затяжку, снова прошелся по комнате и стряхнул с груди табачные крошки. — Тебе скоро исполнится восемнадцать, Валентина. Настает время, когда нужно становиться ответственнее. Подыщи подходящего мужа в этом сезоне и выходи замуж. Я знаю многих достойных офицеров из хороших семей.

— Я не собираюсь выходить замуж, папа.

— Давай без глупостей, Валентина. Что ты задумала на этот раз?

— Я не выхожу замуж.

— Но ты только что сказала, что хочешь подумать о будущем.

— Да, но я говорила не о замужестве.

— О чем же другом ты могла говорить, черт побери? Мы с твоей матерью… — Он вдруг остановился, как будто ему пришла в голову неожиданная и неприятная мысль. Как только отец перестал двигаться, Валентине показалось, что он вдруг сделался еще толще, одежда на нем натянулась еще сильнее, вены на щеках налились кровью. — И как ты, позволь узнать, представляешь свое будущее?

Она встала и твердо посмотрела ему в глаза.

— Папа, я и пришла для того, чтобы сказать тебе об этом. Я хочу стать санитаркой.

Ее усадили, словно преступницу перед судьями. Но не в кабинете и не в гостиной, где обычно происходили важные разговоры. Родители отвели ее в музыкальную комнату, комнату, с которой она так много лет связывала свои надежды. Ей указали на фортепианный стул с кисточками, которые она всегда дергала и трепала от злости, когда не удавалось чтото сыграть. Мать выбрала кресло у окна. Лицо ее, как всегда, оставалось непроницаемым, но пальцы скрутили носовой платочек в тугой шарик. Молчание матери было даже хуже отцовского взрыва.