Чтение онлайн

— Прошу, не расстраивай меня.

— Он ищет себе духовного наставника наподобие месье Филиппа Низье или Серафима Саровского. Теперь вот нашелся этот греховодник, Распутин. Царица без ума от него.

— Мне говорили, будто она считает, что болезнь ее сына, цесаревича Алексея, — это Божье проклятие, но они очень хотят сохранить это в тайне.

— Он сильно болен?

Федорин плеснул себе еще коньяку.

— У цесаревича гемофилия. Поэтому они и прячут его в Царском Селе.

Йенс был поражен, но не подал виду.

— Гемофилия?

— Да.

— С такой болезнью ведь долго не живут, верно?

— Чаще всего да.

— Боже, храни Россию.

Федорин залпом выпил коньяк.

— Боже, храни нас всех.

Пожав на прощание руку Йенсу, доктор покинул импровизированный кабинет. Свой коньяк выплеснул на стол и смыл с досок кровь. Что бы ни говорил Федорин, Йенс ощущал родство с русской душой, с пронизывающей ее черной безысходностью. В Россию он приехал восемнадцатилетним юношей. Не желая служить в принадлежавшей его отцу типографии, в СанктПетербурге он занялся изучением инженерного дела и за проведенные здесь девять лет успел всей душой полюбить эту страну. И он не хотел, чтобы Россию погубила жадность.

— Нука, господин Фриис, объясните мне, что вы задумали, — произнес министр Давыдов.

Перед собравшимися у стола шестью мужчинами была разложена большая карта. Йенс закурил сигарету и, прищурившись, сквозь табачный дым обвел взглядом напряженные лица. Андрей Давыдов всегда говорил очень тихо, и за общим разговором люди порой забывали прислушиваться к нему. И напрасно. Таких людей Йенс про себя называл глупцами.

— Господин министр, — Йенс наклонился к столу и обхватил пальцами указку из слоновьей кости, — с вашего позволения, я покажу. — Он провел тонким острием по одной из ломаных линий на карте. — Вот эта синяя линия обозначает уже законченные туннели. Обратите внимание, как они сходятся вокруг центральных районов и дворцов.

Давыдов кивнул. Глаза его были сонно прикрыты, но за перемещением по карте кончика указки следили внимательно.

— Вот это, — Йенс обвел указкой несколько зеленых пунктиров, — обозначение линий, на которых еще ведутся работы.

Министр насупил кустистые брови, открыл ногтем свои карманные часы, потом защелкнул крышечку и произнес:

— А нужно ли нам, чтобы их было так много?

— Вне всякого сомнения, господин министр. Петербург расширяется с каждым годом. Население растет постоянно за счет приезжающих из сел и деревень крестьян, которые ищут работу на новых заводах. Поэтому вот это, — он провел указкой по жирной красной линии, — указывает на запланированные участки, работа над которыми еще не началась.

Пока Давыдов глубокомысленно созерцал карту, в комнате царила напряженная тишина. Лишь Гозолев пару раз шмыгнул носом, когда заложил в ноздрю очередную понюшку табаку.

— Я думаю о том, во сколько это обойдется, — наконец произнес Давыдов. — Все всегда упирается в деньги, — посетовал министр.

— Городу необходима новая водопроводная система, господин министр. Рабочие часто болеют изза того, что нам попросту не хватает чистой воды для соблюдения элементарной гигиены. Как избавлять город от нечистот без надежной системы канализации?

— Деньги, — снова произнес Давыдов. — В прошлом году нам пришлось сократить расходы на Сибирскую железную дорогу, чтобы наскрести миллион на сооружение этого чертова памятника батюшке нашего императора, будь он неладен.

— Господин министр, — сказал Йенс почти так же тихо, — на этом месте когдато были болота. Земля здесь пропитана влагой. Нам приходится день и ночь откачивать воду из туннелей. Несколько раз у нас обрушивался потолок, потому что нам, — он бросил быстрый взгляд на стоявшего чуть дальше Храсцина, — нам не хватает деревянных креплений и ламп.

— Нечего бедняков баловать, — отрезал министр.

— Вы совершенно правы, господин министр, — согласился Храсцин. — Когда бедняк голоден, он и работает лучше.

Йенс посмотрел сначала на одного, потом на другого, уперся обеими руками в стол и твердо произнес:

— Люди лучше работают тогда, когда не боятся погибнуть в любую секунду. — Глубоко вздохнув, он продолжил: — Его величество просил меня лично докладывать ему о ходе работ. Его сердцу дорога эта затея. Мне передать государю, что вы, господин министр, и вы, господин Храсцин, не позволяете мне проводить работы быстрее?

Давыдов приподнял тяжелую бровь.

— В самом деле? Его величество просил вас докладывать лично ему?

— Да, — солгал Йенс.

— Храсцин, нам нужно пересмотреть распределение фондов.

Йенс зажег еще одну сигарету и удивился, отметив, что его руки совершенно не дрожат. Он только что нажил себе двух могущественных врагов.

— Ты сегодня раздражителен, — заявила Наталья.

Графиня лежала, вытянувшись во весь рост, на кровати. От нее пахло розовым маслом. Она подхватила пальцами прядь рыжих волос Йенса и легонько потянула. Чутьчуть, только чтобы слегка натянуть кожу на голове. Иногда ей ужасно хотелось разорвать его всего на мелкие кусочки и упрятать в свои карманы, чтобы он весь, без остатка, принадлежал ей.

— Это не раздражительность, Наталья. Это нетерпеливость.

— Куда же ты так торопишься?

— Грядут большие перемены. Не могу дождаться, когда это наконец произойдет.

— О, Йенс, прошу тебя, не начинай снова. — Она потянулась к нему и поцеловала в лоб. — Хотя бы раз в жизни утихомирь свой неуемный датский разум.

— Давыдов пытается избавиться от меня, — сказал он.

— Господи, Йенс, ну неужели ты не можешь сделать то, что он просит? — Серова положила ладонь на его обнаженную грудь и с силой оттолкнула от себя. — Ты же знаешь, что его поддерживает Столыпин. Знаешь ведь, верно? Упаси тебя Боже идти против премьерминистра. — Она сделала страшные глаза. — Все равно ведь проиграешь. — Она отползла от него на другой край своей огромной кровати и упала на подушки. — Только, пожалуйста, не говори мне, что ты это уже сделал. Неужели ты настолько глуп?

Йенс протянул руку и погладил ее ступню.

— Нет, — ответил он, — я не настолько глуп.

— Столыпин, он ведь как сила природы. Этот гигант сокрушит кого угодно.

— Включая самого царя Николая, который боится его. Так же как боялся отца. — Йенс сел. — Надоело говорить о политике. Как твой сын?

— У Алексея все хорошо. Спасибо.

Связь Йенса с графиней продолжалась целых три месяца, прежде чем он узнал, что у Натальи есть сын. Однажды после утреннего шампанского она призналась ему, что ее муж, граф Серов, не является отцом мальчика. Она поведала, что всегда питала слабость к зеленоглазым поклонникам и однажды уступила одному настойчивому армейскому офицеру с глазами цвета абсента. Он потом погиб гдето в финских лесах. Йенс не знал, можно ли верить графине, хотя это объясняло, почему граф Серов уделял мальчику так мало внимания. Алексею было шесть лет, и Йенс с удовольствием брал его с собой на верховые прогулки.

— Ко мне на Рождество приезжает племянница, Мария, — сказала графиня, когда он провел ногтем по ее обнаженной спине. — Возможно, ты захочешь встретиться с ней. Помнишь концерт?

Йенс вспомнил концерт неожиданно отчетливо. Незабываемая музыка. Грива волос, рояль, огромные темные глаза. И полный злобы взгляд, устремленный прямо на него.

— Соня, а каково это?

— Каково что?

— Быть медицинской сестрой. Помогать людям.