Жена из другого мира
Шрифт:
Прикрыла глаза, силясь выбросить из головы этот потрясающий образ, но он уточнил:
— Мне идёт, да?
Открыла глаза.
Лавентин, что же ты такой…
— Да. Очень. — Ему надо накупить вещей. Пусть даже он будет носить их только дома. Но надо. Просто чтобы у меня время от времени случался эстетический оргазм. — Иди в примерочную, я сейчас ещё принесу… чего-нибудь.
Продавщицы впились взглядами в его широкую спину.
— Моё, — пророкотала я.
И схватила с полки ещё косуху. И жилетку кожаную. И штаны. Пару ошейников кожаных прихватила.
Ввалилась в примерочную, где Лавентин сидел на высоком барном стуле и распутывал шнурки высоких ботинок. Косуха слегка приподнялась, в воротнике чёрной майки просматривалась бледная кожа шеи.
Свалив одежду на полочку, я расстегнула ошейник с шипами. Нет, это, конечно, больше шутка, ну просто забавно посмотреть на длора в ошейнике. Лавентин спустил ногу, доверчиво глядя мне в глаза, пока я тянулась к нему кожаной полоской. Пальцы соприкоснулись с его горячей шеей, через подушечки пальцев передался заполошный стук его сердца.
И взгляд Лавентина такой доверчиво-растерянный.
Я слепо нашаривала позади его шеи застёжку ошейника, но не попадала в пряжку. Сердце заходилось. И руки дрожали.
А Лавентин всё смотрел — невероятно милый и притягательный. Его глаза потемнели. Я наклонилась, надеясь, что так будет удобнее застегнуть ошейник, но… Да сдалась мне эта побрякушка! Качнувшись вперёд, я поцеловала Лавентина.
Он шумно выдохнул через нос, притягивая меня, прижимая себе. Я вдруг обнаружила себя оседлавшей его колени, обняла его за шею. И вроде целоваться умела, а от этого поцелуя задыхалась, сбивалась, млела слишком сильно, чтобы следить за техникой. И в общем-то не понимала ничего, кроме одного — это невероятно упоительно прекрасно, словно мне снова пятнадцать и гормоны зашкаливают, и восторженный романтизм хлещет из всех щелей.
Слишком, ненормально хорошо для просто поцелуя.
Глава 36
Просто смотрела в потемневшие глаза Лавентина. Он прижимал меня так крепко, что я чётко ощущала рельеф его тела и не удержалась, потёрлась о него. Если бы стул не стоял в самом углу — точно бы обвила Лавентина ногами, насколько бы плотно их ни облегали кожаные штаны.
Лавентин потянулся ко мне, ловил губы, и я то наклонялась, то приподнимала голову, желая и страшась урагана чувств.
С ума сойти… Наклонилась, пальцы Лавентина пробежали по шнуровке корсажа, по обнажённым лопаткам, запутались в волосах на затылке. И голова кружилась, словно я падала и взлетала, и не всегда могла понять, где верх, где низ.
Жгучим контрастом было прикосновение плеча к холодному зеркалу. Миг отрезвления — и снова пьянящий экстаз поцелуя…
Дрожащие руки Лавентина оказались на моих плечах, и он мягко оттолкнул.
— Саша… — Прижался лбом к моему лбу, наши щёки горели. Тяжело дыша, зажмурился. — Не надо, так… трудно сдержаться.
Я сглотнула, сердце билось в горле, а в глазах темнело от возбуждения. Меня лихорадило, Лавентина тоже. И хотя он вроде как собирался остановиться, его ладони соскользнули с моих плеч и обвили талию.
— Ты ведь не собираешься меня отпускать, — сипло прошептала я.
— Оказывается, так обниматься очень приятно. — Он снова провёл руками по моей спине. — Восхитительно просто…
Сквозь розоватую пелену одурения до меня дополз смысл его слов, и глаза широко распахнулись:
— У тебя была с кем-нибудь близость?
— Конечно нет, — Лавентин выглядел возмущённым, — ты же моя первая жена.
Вспомнился Павел с его объяснениями, что тогда, в восемнадцать, он изменил мне из чистого любопытства, ведь ни с кем кроме меня не пробовал.
— Неужели тебе было неинтересно? — Я повела бёдрами. — Неужели тебе потом не захочется попробовать с другой женщиной?
Что я делала? Зачем? Но меня будто током пронзало желание прижаться к нему, обнажённой кожей к обнажённой коже, обвить ногами.
Снова зажмурившись, Лавентин торопливо прошептал:
— Близость — это всего лишь поступательные движения цилиндрического тела в полости. Конфигурации полостей бывают разными, что может привести к различиям в ощущениях, но они не настолько существенны, чтобы нарушать гармонию отношений и пятнать честь длора и свою совесть неблаговидными поступками.
Верилось абсолютно и беспрекословно, что он действительно думает так, что он может избежать соблазнов, потому что честь, потому что совесть, потому что…
Его покрасневшие влажные губы притягивали, я снова хотела целоваться, ощутить их тепло. И руки сами расстёгивали его косуху, и мысли были исключительно непристойными.
— Саша, — Лавентин перехватил мои ладони, прижал к своей груди, в которой бешено колотилось сердце. — Ты должна понимать, что… Если сейчас поддадимся соблазну, жить здесь ты не сможешь.
«Ну и что», — почти сказала я.
Зателебенькал в рюкзаке мой старый телефон.
Медленно-медленно накрыло осознание.
Браслеты.
Ещё немного, и мой оказался бы на мне навсегда.
Телефон продолжал надрываться.
Сглотнув, я сползла с покрасневшего, растрёпанного Лавентина. Руки ещё тряслись, я откопала старенький мобильник, который обычно использовался вместо домашнего, если мы с Павлом, желая оградиться от звонков с работы, отключали основные телефоны.
«Виктор», — горело на экране.
Было уже за семь часов вечера, рабочий день у дяди кончился, и ему вернули мобильный.
Вдохнув и выдохнув, прижавшись лбом к стеклу, приняла вызов:
— Алло.
— Сань, только не говори, что ты звонила предупредить, что в пятницу не сможешь посидеть с Лёликом.
Я скривилась: совсем забыла, что у дяди с тёткой корпоратив в пятницу, и я обещала присмотреть за племяшкой.
— Не смогу, — обречённо призналась я. — Уезжаю на год. И связаться со мной будет невозможно.
На том конце линии молчали. На фоне гудел мотор и переговаривались люди.
— На год? Куда? С чего вдруг?
— Расхожусь с Павлом. Купила годовую путёвку в островной санаторий, буду дышать свежим воздухом, искать смысл жизни. Интернет и телефоны запрещены правилами. Уезжаю через пару часов.