Чтение онлайн

Говорить трудно. Проще ничего не говорить. Молча кивать. И молча соглашаться.

– Я оплачу все расходы.

– Лучше налей.

Градус не берет. Голова остается светлой. Память ясной. Ничего не стирается. Ничего не забывается. Все так же тошно. Все так же душно. И вообще никак. Когда не надо организм сопротивляется всеми силами алкоголю. Расщепляет, растворяет, выводит. Короче, работает. Жаль, что не во благо. Или во благо, но как будто чужого.

– Все проблемы решаешь бабками? – спрашиваю, оборачиваясь к нему. И долго смотрю на его профиль, пока он тоже не решает взглянуть на меня.

– Поверь, не все, но большинство так и решаются.

Я не только верю, но даже больше – точно знаю. Особенно, если хочешь остаться в стороне. Идеальный способ – откупиться.

Он говорит:

– Это лучше, чем потом напиваться в баре. Надежнее.

Циферблат его часов бликует светом от окна. А глаза бликуют уверенностью в своих словах. Они отражают ее в темно-зеленых тонах. В холодных темно-зеленых тонах. И я прекрасно понимаю, что он прав. На все сто, а может, двести процентов.

Так надежнее. Так вернее. Так безопаснее. Держаться в стороне. И при случае, отсчитывать купюры. Это проще, чем потом отсчитывать частички души. Потому что деньги можно заработать, а проебанные нервы – нет. Это замена ценностей, но с уклоном на личное благополучие.

– Нет, – я отрицательно качаю головой. – Лучше напиваться в баре. Так, по крайней мере, чувствуешь, что ты еще не законченный похуист.

– Алкоголь, как способ почувствовать себя живым? – его губы изгибаются в язвительной усмешке. – Защити на эту тему диссертацию. Ты же прекрасный теоретик, тебе ничего это не стоит. Заодно подкрепишь свою работу формулами, которые ты так любишь.

Мы смотрим друг на друга в немом молчании.

Минуту, или около того.

За эту минуту, я так и не могу придумать достойного ответа. В висках колотится сердце, а во рту растекается горечь. И никакой речевой реакции. Это языковой ступор. Это мозговой штурм.

Он салютует мне бокалом и залпом выпивает содержимое. А потом берет меня за руку и быстро целует тыльную сторону.

– Аня, ты умница, хоть и сука, каких еще поискать. Зато с претензией на человечность. Это такая редкость в наше время.

Не отводя от него недоверчивого взгляда, я сама себе наливаю виски. Значительно больше двух пальцев. Я делаю жест ладонью, требующий чуть-чуть подождать. И пока ничего не говорить. Закидываю ногу на ногу и выпрямляю спину. В общем, совершаю все доступные манипуляции, чтобы дать себе собраться с мыслями.

Не знаешь, что ответить – игнорируй.

Или сделай вид, что ничего не поняла.

Думай о том, что важно для тебя. Другие сами о себе подумают.

Не бери чужие проблемы на себя.

И не оправдывайся. Никогда не оправдывайся.

Поэтому я успешно пропускаю все ранее сказанные слова, как можно равнодушнее пожимаю плечами и говорю:

– В таком случае, женись на мне, Романов. Мне это очень надо для поддержания в себе человечности.

На такие темы лучше всего шутить. Чтобы за шуткой скрыть истинные намерения. Чтобы потом можно было непринужденно их осмеять. Выставить неудачным перлом. И, якобы, херовым чувством юмора. А юмор становится херовым, когда его перестают понимать.

Вся беда в том, что шутка это просто другая форма правды. Изощренная. Извращенная. Вывернутая. Суть от этого не меняется. И правда остается правдой в любой ее форме. Но за ироничными интонациями можно спрятаться. Защититься, как от пули по средствам бронежилета. Если и е?анет, то максимум переломает ребра. А с этим можно жить. Дальше жить. Не взирая на последствия.

Но я не шучу. Я добавляю:

– Мы можем составить брачный контракт. На год или около того. Мне нужна твоя фамилия и статус. Больше мне ничего от тебя не надо.

Во мне явно недостаточно эгоизма, чтобы быть уверенной в положительном ответе.

И в то же время достаточно для того, чтобы болезненно переварить отказ.

Чтобы принять его на свой личный счет, минуя иные причины.

Поэтому приходится перестраховываться. Выдавать одно за другое. А то, другое, скрывать даже от самой себя. Как бы игнорировать.

Игнорировать получается плохо. Из рук вон плохо. Отворачиваюсь и стараюсь не смотреть на Романова. Я изображаю скуку и глобальный похуизм. Такой глобальный, что от него вот-вот сведет пальцы, крепко сжимающие бокал.

Бокал никогда не треснет у вас в руках, с какой бы силой вы его не сжимали. Особенно, если он предназначен для виски. С толстым и очень крепким дном. Сколько не прикладывай к этому усилий. Мимо.

Я разглядываю солнечные зайчики на стенах. Не торопясь, пью. Глоток за глотком. И как бы не обращаю внимания на затянувшуюся паузу.

А секунды все капают. Стучат эхом по тишине. И даже мое дыхание среди этого безмолвия кажется слишком громким.

Я жду ответа, но уже знаю, что не дождусь. Я должна сама понять всю глупость своего предложения. Без посторонней помощи. Не получается. Не получается осознать это до конца.

Поэтому, я говорю:

– Сколько ты за это хочешь?

Тишина между нами углубляется. Становится бездонной. Трехмерной. Наполненной тьмой.

Невозмутимо делаю очередной глоток. Цежу сквозь зубы горький виски и чувствую, как он растекается по языку. Обжигает небо. И только потом проскальзывает в желудок. Желудок отзывается на такое давление тошнотой. А у меня появляется предчувствие, что сейчас все повторится, но в обратном порядке.

На всякий случай сглатываю вязкую слюну.

На всякий случай прикуриваю сигарету.

Я так отвлекаюсь от навязчивых спазмов под ребрами.

– Надеюсь, ты говоришь о сексе, – в его голосе появляются какие-то новые интонации. Низкие и угрожающие. Предостерегающие. Они как бы подчеркивают, что пока не поздно, лучше свернуть на другой путь. И не развивать тему столь любимых товарно-денежных отношений.

– Миллион? Два, три? – я очень медленно к нему поворачиваюсь. И когда наши взгляды встречаются, надменно приподнимаю одну бровь. С губ срывается ровное кольцо дыма. Оно зависает между нами и растворяется в воздухе. – Так понятней? Я всего лишь хочу поговорить с тобой на одном языке.