Чтение онлайн

Теперь ей тридцать лет, а она по сию пору заставляет себя ходить прямо, не сутулясь. Тело по привычке чуть сгибается вперед, чтобы грудь казалась меньше… Пять лет, как Ирина замужем. Но замужество не прибавило ей уверенности в себе. Скорее наоборот. Она вспомнила, как полгода назад они с Игорем собирались в театр. Модный спектакль. Должен был съехаться весь бомонд. Она плевала на этот бомонд с высокой колокольни, но спектакль хотела посмотреть. Там играли актеры, обожаемые ею с детства. И готовилась к выходу с радостью. Платье лиловое, сильно открытое, шло к пышному узлу золотисто-каштановых волос. Колготы любимого серого цвета удачно подчеркивали изящные узкие щиколотки и крутой изгиб икр. Туфли из замши чуть прикрывали кончики пальцев и пятки. Она вертелась перед зеркалом и обернулась к подошедшему мужу с тем оживленным лицом, что предполагает восхищение. Но Игорь посмотрел скучающе и пробормотал:

— Ты, Арина, чрезвычайно старомодна. Полное отсутствие стильности. Кажется, что от тебя нафталином попахивает.

Ирина видела, как гаснет в зеркальном отражении улыбка на ее лице, но понимала, что муж, конечно, прав. Платье, хотя и куплено в дорогом бутике, на ее фигуре теряет все свои достоинства. Уж такое у нее свойство: любые самые остромодные вещи на ней приобретали такой вид, словно их достали из бабушкиного комода. Вслух она сказала только:

— Игорь, прошу, ну не называй ты меня Ариной!

Не так давно он стал называть ее не Иркой и не Иришей, как раньше, а именно Ариной. Она не выносила этого. Ей казалось, что таким образом муж пытается примазаться к тем неведомым ей кланам, у которых были родовые гнезда, семейные драгоценности и где при любой власти детей называли Марфиньками и Георгиями. Но она не знала своих прадедов, не играла в детстве на чердаке старого дома, не качалась в гамаке в старом саду и посему могла быть только обычной Ириной.

В театре она невнимательно смотрела спектакль и все возвращалась мыслями к тому, что сказал Игорь… Впрочем, он говорил ей множество малоприятных вещей. Ирина не обижалась. Игорь был ее единственной любовью. Его власть над Ириной родилась давным-давно, еще во времена ее студенчества. Она влюбилась в него страстно, отчаянно, тряслась и краснела, если он спрашивал что-то… Ее любовь была заметна всем, и над Ириной даже не потешались, так это было глупо. Игорь — мечта всех красавиц вуза, и провинциальная, дурно одетая, неуклюжая девица. Он был похож на английского лорда. Или принца. Из какого-нибудь европейского исторического фильма. Высокий, светловолосый, с небрежными и эффектными повадками. Замечал ли он ее поклонение, ее трепет? Вряд ли. У него была своя, далекая от институтских интриг жизнь. Иногда какая-нибудь красотка удостаивалась чести быть им замеченной и приглашенной в некие сферы. Потом она долго была в центре внимания всего потока. И уже на защите диплома он вдруг стал замечать Ирину. Она совсем потеряла голову от счастья и только с ужасом думала, что ей после защиты нужно возвращаться домой и оборвется этот трепет, это ожидание ежедневного чуда, когда он подходил к ней и звал в какое-то кафе или на выставку. После их второй ночи Игорь сказал: «Это хорошо, что ты умеешь вовремя уходить». И этой фразой узаконил необязательный стиль их отношений. Ирина во время их встреч почти ничего не соображала от желания соответствовать ему, удивительному, невероятному. А потом часами разбирала свои ошибки и промахи… Она не поехала домой после защиты диплома, моталась по редакциям, хваталась за любую халтуру, чтобы оплатить комнатушку, которую снимала в древней коммуналке. Два года Игорь то приближал Ирину к себе, то отталкивал. Но неожиданно для всех знакомых сделал ей предложение. Разве она могла отказаться от этой несбыточной мечты, от этого триумфа?

Сейчас она стояла перед зеркалом. И мысли, воспоминания мелькали в ее сознании не словами или последовательными картинами, а теми вспышками чувств, что жили в ней когда-то и теперь вдруг на мгновение возвращали ее назад. Лицо женщины то грустнело, то освещалось улыбкой. Это был тот момент провала в никуда, который иногда застает человека посреди дела или отдыха и выключает из действительности, так что потом не можешь понять, кто ты и как здесь оказался. Наконец она очнулась и обнаружила, что стоит совершенно голая в спальне и уже покрылась «гусиной кожей»…

Нужно было быстро собираться, складывать вещи. Ей предстояло путешествие на край света. Алина, ее знакомая, режиссер телевидения, заманивала народ на какой-то фестиваль в очень далекий северный город. Но народ предпочитал фестивали в других местах, желательно приморских, и лететь в какую-то Тмутаракань не спешил. «Тебе-то что? — убеждала Алина Иру. — Ты и так пожизненно отдыхаешь! Поехали! Бери аккредитацию — и махнем. Там экзотика: алмазы, золото, олени… Мамонты, наконец!» Ирина согласилась. И вовсе не из-за вымерших давно мамонтов. Просто ее тяготило собственное настроение, настроение женщины, не понимающей, зачем она живет. У нее было все, что входит в перечень хорошей жизни: красивый, умный муж, чудесные свекор и свекровь, квартира, машина… Родителям она посылала крупные — по провинциальным масштабам — деньги. Неизменная Жанка, так и не вышедшая замуж, только завистливо охала, приходя в гости. «Счастливая ты, Ирка», — повторяла она, быстрыми сорочьими глазками озирая красивую мебель, старинные иконы, изысканные дамские мелочи в ванной. И Ирина соглашалась с ней: дом был и впрямь хорош, жизнь налажена, а родители мужа, жившие отдельно, любили ее и баловали подарками. И все же поутру она открывала глаза в предчувствии тоски, что наваливалась на нее неотвратимо и тяжело. Она часто просыпалась первой и долго смотрела на мощную, мускулистую спину Игоря. Он следил за собой, ходил в тренажерный зал, сидел на диетах. Методично поддерживал идеальный вес… И, глядя на его загорелую спину, она ждала, когда он проснется. Иногда она успевала сбегать в душ, почистить зубы, причесаться и снова ложилась рядом. Она надеялась, что, проснувшись, он притянет ее к себе, прижмет и что-то переменится, станет простым и понятным. Но Игорь по утрам не был расположен к любовным играм. Он потягивался, целовал ее в щеку, бодро вскакивал и отправлялся на утреннюю пробежку. А она оставалась лежать, чувствуя себя глупой кошкой, которая опять упустила мышь. И нельзя сказать, чтобы между ними вообще не происходило близости. Игорь любил обставлять эти моменты торжественно. Она уже днем видела его вопрошающий взгляд. К вечеру он доставал хорошее вино из бара. Сам накрывал красивый стол. На руках относил ее из ванны в постель. Проделывал неизменный обряд целования ее тела. Но в ней что-то сопротивлялось и не давало забыться в минутах счастья. Иногда Ирине казалось, что это от слишком напряженного ожидания момента. И когда он наступал, она чувствовала себя заводной игрушкой, которую достали, и теперь эта игрушка должна немного пожужжать и подергаться… Она видела себя со стороны, нелепой, слишком большой, неумелой… Пыталась повторять жесты и движения, которые подсмотрела в эротических фильмах, следила, чтобы волосы лежали красиво на шелке подушки, изгибалась страстно, стонала. Но кто-то, сидящий в ее голове, не имеющий имени, не знающий, что она — Ирина, которая обожает своего мужа, фиксировал пристально и холодно дурацкие телодвижения и слишком громкие вздохи. И тогда в отчаянии она целовала Игоря и повторяла тысячу раз: «Люблю, люблю…» А потом неделями ругала себя, что опять пропустила тот миг, когда можно было все исправить. И вновь стерегла Игоря утром, после ночи, проведенной так близко и так врозь. Ей показалось, что такая дальняя поездка может что-то сломать в размеренном ритме их жизни… Что-то переменить… Поэтому она убедила редактора, пообещала привезти уникальные материалы и вместе с группой телевизионщиков, актеров и режиссеров отправилась на край света.

Ирина отчаянно боялась самолетов. Но лететь предстояло очень долго, и уже за первый час полета она устала трястись. Достала из сумки дамский роман, розовенький, пухленький, с томно целующейся парочкой на обложке… Алина удивленно спросила:

— Ты что, таким чтивом балуешься?

Ирина засмеялась.

— Писать собираюсь про феномен дамского романа…

Такое объяснение приятельницу, похоже, не успокоило, она подозрительно глянула еще раз на книжицу в руках у Иры и со значительным выражением лица, с которым приступают к поеданию редкого, но невкусного блюда, открыла стильный том Мураками. Ира начала читать на редкость глупую книжку. И одновременно размышлять, что заставляет женщин глотать эту чушь… «Слезы невыразимого наслаждения полились по ее прекрасному лицу… Он овладел ее с неистовством… Его обнаженный торс припечатал Изольду к постели…» Конечно, во все времена дамы читали дамские романы. Но то были сестры Бронте, Остин. Да и «Унесенные ветром» по сравнению с таким просто философское произведение. Но ведь Ирина сама видела, что эти романы читают даже вполне разумные и образованные женщины! Что они им дают? Суррогат чего-то, что отсутствует в современном мире? Иллюзию полноты женской жизни? Не потому ли спрос на это чтиво велик, что маскультура всегда дает своим потребителям то, что отсутствует в настоящей жизни? Нет места индивидуальному подвигу — извольте километры кинолент с подвигами героев вестернов и боевиков. Дефицит душевных потрясений — получите экранные катастрофы… Сходит на нет притяжение между полами? Вот вам миллионные тиражи чепухи про любовь.

Ирина стала смотреть в окно, на облака, окрашенные солнцем. «Та, что движет солнца и светила…» Может быть, она ушла, может быть, люди просто ощущают, что чего-то нет? И придумывают заменители. Придумали секс и всячески его стимулируют. Как немолодой мужчина носится со своей эрекцией по врачам и любовницам в надежде выжать из себя прежние ощущения. Но осталась лишь память о тех чувствах, а чувств уже нет. Ушла мощь, остались вялые конвульсии слабого наслаждения… Вокруг торговали сексом оптом и в розницу. Секс вылезал из телеэкранов, словно забытая на плите каша. «О-о-о…» — стенали певцы, содрогаясь в имитациях оргазма. Известные люди публично рассказывали про свою первую ночь и про все последующие. Голые девушки с плакатов агрессивно выставляли груди и животы. Газеты смаковали подробности сексуальных преступлений. Но женщины, которых Ирина знала, и совсем незнакомые на улицах смотрели в пространство тем взглядом, который она видела у себя, случайно поймав свое отражение. Взглядом сухим и острым. Взглядом трезвым и деловым. Взглядом усталым и пустым. У них, как и у нее самой, не было чего-то важного. Но чего? Проще простого было бы сказать — любви… Когда бы знать, что это значит. Иногда Ире казалось, что вокруг нее одни солдатки и дети, одни уставшие от одиночества бабы, как будто все мужчины ушли куда-то сражаться или открывать новые земли.

Ирина поняла, что можно писать статью, и открыла блокнот. Ее редактор любит такие штучки: слегка художественно, с вкраплениями про какие-нибудь находки ученых, про ферменты, про малоизученные участки мозга… Так она и задремала с блокнотом на коленях…

Самолет пошел на посадку ранним утром. Солнце, казалось, было там же, где и вечером, когда они взлетали. Ирина безуспешно попыталась сообразить, как такое могло получиться, но запуталась. Она даже не очень понимала все эти номера с разницей во времени. Вылетели вечером, летели восемь часов и прилетели утром, в ее расчетах где-то потерялись два часа. А может, четыре… Обозвав себя дурой, она огляделась вокруг и обнаружила темно-синее небо, почти фиолетовое, словно сквозь него просвечивал космос. Потом приехали в город, поразивший ее лишь обилием вынесенных наружу коммуникационных труб, на которых неопрятно висели клочья серой ваты, и количеством невероятно красивых девушек. Гостиница была нормальная, без особых наворотов, но с элементарными удобствами. Потом начались деловые встречи, какие-то просмотры, презентации, пресс-конференции и прочая скучища. Хотя она старательно вникала, писала все, что необходимо, в блокнот и на диктофон… Жара стояла адская. А вместо маек с шортами она набрала с собой свитеров. Было трудно представить, что зимой здесь минус пятьдесят, в данный момент было полное ощущение, что вокруг курортная местность. Еще мучило ощущение близкого океана. Как будто за окружающими город сопками должно было открыться огромное водное пространство. Иногда чудилось, что океан вздыхает где-то неподалеку. Но самым невероятным в этой жаре, среди зеленых сопок были белые ночи. По ночам кричали стрижи, самые обычные стрижи… «Или мне это мерещится», — думала Ирина. Спать не хотелось, стояли мягкие сумерки… В этих мягких сумерках они встречались с местными поклонниками театра, пили, разговаривали. Ночи не было. Был вечер, переходящий в утро.

На одной из этих неформальных, как принято было писать в их газетенке, встреч она почувствовала пристальный взгляд. Алина, сидевшая рядом, зашептала Ирине на ухо, обдавая запахом вина и табака:

— Смотри, абориген на тебя уставился! Очень интересный экземпляр… Обязательно попробуй, наверное, это прикольно.

Ира отодвинулась, она не выносила чужих прикосновений. Но глаза все же подняла. На нее смотрел невысокий худощавый парень. Черные джинсы, черная футболка. Длинные волосы, завязанные в хвост. Немного похож на индейца из какого-нибудь голливудского вестерна. По лицу и не поймешь, что думает, чего так пристально смотрит… Ирина поймала себя на том, что тоже уставилась на него. Он подошел, познакомились, его звали Арсений. Имя ему не шло. Ей казалось, что такое имя предполагает русую дворянскую бородку, светлые глаза. А может, она ожидала, что его зовут каким-то экзотическим именем. Арсений, кажется, прочитал ее мысли и засмеялся.

— Вы ожидали, что меня зовут Быстроногий Олень или Высокое Дерево, что на той вершине?

Она расхохоталась, потому что и впрямь ожидала чего-нибудь в этом роде.

Пошли танцевать. Ей понравилось, что он не слишком прижимает ее к себе, не елозит руками по спине. Но ладони его были твердыми, горячими, сухими. Такими же сухими и горячими на вид казались губы… Быстро перешли на «ты». Отправились бродить по городу. Он показывал ей высокий сруб казачьего острога. Потом она увидела гигантские кости кита, лежащие прямо посреди городской площади… И ощущение близкого океана стало почти реальным… Бродили до утра, пришли к гостинице. Арсений поцеловал ей руку, губы и правда были горячими и сухими.

Встав в гостинице под холодный душ, Ирина подумала, что странно в тридцать лет бродить до утра белой, никогда не виданной ею раньше ночью с влюбленным в нее мальчишкой… В юности этого не случилось. Не было никаких мальчиков, читающих стихи. Арсений читал именно те, что ей нравились: бунинские, тютчевские… немодные… забытые… Бальмонта читал. Игорь бы обязательно посмеялся, сказал бы: «Для провинциальных дур в самый раз…» И вдруг с неожиданной жгучей обидой она вспомнила уничижительную усмешку мужа, его невнимательный взгляд. Он никогда не читал того, что она писала. А книги, которые она читала, заслуживали самую нелестную его оценку. Про ее любимого Розанова сказал, что он скучен и несовременен. А Ирине лепет русского юродивого от литературы казался очень современным. Про Гумилева заявил, что тот писал романтические бредни. У Ирины возникло подозрение, что Игорь просто перепутал Льва с Николаем. Впрочем, понять, что Игорь читал, а чего не читал, она за все эти годы так и не смогла, потому что они никогда не разговаривали о чем-либо отвлеченном. Но главное было не в этом. Здесь, далеко от мужа, на другом краю земли, она могла сказать себе, что он мучил ее. Мучил, как дрянной мальчишка мучает попавшее в его руки безответное животное. Мучил, наслаждаясь своей властью и силой. Он мог неделями не разговаривать с ней. Потом вдруг сменить гнев на милость и удивляться, почему она невесела… Мог часами рассуждать об интеллектуальной неполноценности женщин… Мог закричать, срываясь на фальцет: «Оставь меня в покое, наконец!», когда она заходила в его кабинет, где он сидел перед компьютером… Со странным удовольствием он подолгу рассказывал ей, как она некрасива и неуклюжа, какие толстые у нее ноги, как блестит нос или насколько глупая у нее улыбка. Сначала она отшучивалась, пыталась отвечать тем же. Потом, смирившись, отмалчивалась. Иногда ей казалось, что еще немного — и ее терпение, ее цепь лопнет, и она, свободная, уйдет. Но любовь, какая-то мрачно-тоскливая, одержимая любовь не отпускала ее. Однажды Игорь ударил ее, неумело, но больно. Он тогда пришел с работы злой, а Ирина некстати сунулась к нему с просьбой ввернуть лампочку в коридоре, до которой она не доставала, даже встав на стул. Он резко бросил: «Отвяжись!» Тогда Ирина не выдержала и сказала что-то вроде «в тебе нет ничего мужского». В ответ он наотмашь ударил ее по лицу, задел нос, потекла кровь… Она долго сидела в оцепенении. Потом начала собирать вещи. Но Игорь вышел в кухню и заставил ее пойти в спальню. Зацеловал, уложил с собой. Как ни странно она почти порадовалась происшествию: все же это было какое-то чувство… Впрочем, все эти Игоревы шуточки и легкие издевательства так заслонялись ходом жизни, что она не успевала их осмыслить. Да ей и не приходило в голову пытаться что-то осмыслить. Однажды пожаловалась подруге, другой, не Жанке. Жанка слишком часто бывала у них дома и вряд ли посочувствовала бы обеспеченной Ирине, отхватившей завидного мужа. Подруга, сорокалетняя, с взрослыми детьми спросила: