Чтение онлайн

Странно, но я подошла к этому как абсолютно взрослый человек. Хана выбрала из-за его благоговения передо мной, из-за его желания. Оно просто жгло меня с его ладоней, когда я доводила парня до исступления в полутемной комнате или просто на парковой скамейке. Я все правильно тогда решила. Выбрала для этого судьбоносного случая нашу дачу. Придумала все ужасно романтично. Чтобы было что потом девкам рассказывать. И чтоб не помешал никто. Папа был в отъезде. Мама дачу терпеть не могла. Да и я ей сказала, чтобы не мешала: будем с компанией. На дачу ехали автобусом, потом шли полем и через мосток… Купаться еще было нельзя, но загорать уже можно. В саду стояла старая кровать вместо гамака, на которой мы любили спать жаркими ночами. Вот ее-то я и выбрала для отдавания. Но сначала ничего не получалось: я начинала ржать в самые неподходящие моменты. Собственно, и сама процедура произошла не в саду под осыпающимся цветом черемухи, а в доме. Мы ушли туда, когда и его, и меня уже начало здорово разбирать и колотить мелкой дрожью. Я, как всегда, выбрала лучшее, то есть лучшего. От благоговения он медлил, и в результате я завелась, а он не перегорел. Силушка в нем была первобытная. И получилось все не больно, даже с желанием. И дальше мы просто не расцеплялись почти месяц. И мама заметила, и одноклассники… Мне было наплевать. Я не собиралась ничего скрывать. А он тем более. А потом Сергея посадили…

Он избил физрука. Физрук, немолодой, здоровенный дядечка, всегда лапал девчонок, когда подсаживал на канат или требовал исправить осанку Взгляд при этом у него был такой отсутствующий, что просто не верилось, что взрослый человек делает вот это! Обычно нас с парнями разводили в разные стороны огромного спортзала: они играли в баскетбол, пока у нас была гимнастика, или наоборот. Поэтому пацаны и не видели, как какая-нибудь из нас вдруг покрывалась краской или пулей вылетала в коридор — прореветься. Никто никогда на эту маленькую слабость учителя не жаловался. Кому надо было связываться? А в этот раз физрук проехал ладонью по моей груди и еще подоткнул ладонь сзади почти между ног. Хан ошивался рядом. Он теперь ходил за мной все время. По-моему, он и сам не замечал, что ходит за мной. И своим звериным каким-то зрением он углядел и движения преподавателя, и выражение моего лица. Замять историю было невозможно: Хан бил его при всех, сломал ребро, размесил лицо в кровь…

На суде и у следователя все девочки про замашки физрука смолчали. Все, кроме меня. И хотя на суде я почти кричала, пытаясь объяснить, что были смягчающие обстоятельства — были же! — конечно, меня никто слушать не стал. Избиение было признано зверским, шокирующим. Я всегда — и до этого, и после — знала за Сергеем эту скрытую, замкнутую в его мощном теле ярость, которая горела всегда ровным тигриным пламенем. Тогда с физруком она единственный раз при мне вырвалась наружу. А когда мы встретились восемь лет спустя, он научился сдерживать эту силу.

Я думаю, уже в ранней юности мне удалось оценить зверя, который сидел в нем. И испытать странное чувство хозяйки. Как в том детском фильме про девочку, рядом с которой ходила невидимая пантера. Хан был мой зверь. Мой!

На свадьбе Сергея с Алисой маленький Жека спросил меня подхалимски и ехидно:

— Не ревнуете, Ксения Алексеевна?

Жека хамел на глазах. Мальчонку давно следовало щелкнуть по носу. Но я пока терпела: экономист от Бога, чистый доход, а не парень… И я ласково пропела:

— Ну что ты, Женечка. У меня есть ты, золотко мое…

Жека завилял невидимым хвостиком. Я с ним иногда потрахивалась. Для укрепления доверия и дружбы. Все эти правила насчет того, чтобы с подчиненными ни-ни, полная мура. Иногда весьма полезно.

На свадьбе Алиса была очень мила. Кто-то умный догадался сшить для нее платье необычное. С кремовым оттенком шелк. Юбка длинная, но без этого идиотского кринолина. Немного открыта грудь, и букетик приколот маленький. А фата как в старину: стекающая от щек к плечам, с венчиком из мелкого флердоранжа… Венчались в нашем кафедральном соборе. Видно, Алиса настояла. Хану, по-моему, было все равно, в особом благочестии я его не замечала. Хор пел. Свечки горели золотыми гирляндами, снопами: публика богатая. Собор сиял. Венцы надевали на голову. Ну, просто тебе то ли «Бедная Настя», то ли картина передвижника. А уж после в новом ночном клубе «Аркадия» свадьба пошла своим чином: нажрались, невзирая на лица, все, кроме новобрачных, сельская родня браталась с авторитетами и наркобаронами… А какая-то Алисина двоюродная тетка, весьма недурная собой налитая молодка, ухватила не кого-нибудь, а самого Вадима Николаевича и уже терлась об него всем своим красивым торсом.

Вернувшись домой после торжеств, я хряпнула стакан коньяка и рухнула в постель. Что бы я там ни говорила Жеке-дурачку, а все-таки сердце ныло. Привыкла, что Сергей был в моем безраздельном пользовании. А тут не то чтобы я всерьез ревновала (к кому!), но тревожилась… Уж очень красива эта сельская простушка! Правда, после первого своего визита к молодоженам я успокоилась.

«Блаженная Фекла» стояла посередине гигантского холла со своим обычным отрешенным выражением на красивом лице. Хотела бы я видеть парикмахершу (которая, несомненно, именуется стилистом по нынешней моде), что произвела над ней эту экзекуцию. Чудесные, медового цвета Алисины волосы были безжалостно взбиты и посечены зубчиками. Накрашенное лицо казалось вульгарным. А надето на ней было нечто и вовсе несусветное. Ярко-красный атлас юбки и черный бархат лифа. Черные же чулки и красный бант возле разреза юбки. Я не выдержала.

— Алиса! Детка! Кто тебя так изуродовал?

Она улыбнулась нерешительно и туманно.

— Сереженька решил, что я плохо одета… Вот купил мне…

Ну да, у Хана со вкусом всегда было плоховато. Наверное, он нарядил супругу так, как одевались обычно его веселенькие подружки. Ну уж нет! Не хватало, чтобы кто-то из партнеров увидел Ханову супругу в таком виде. Этот придурок все еще не умеет пользоваться услугами специалистов. Номер набрать и отправить жену в салон — всех делов-то. Но эта идиотка одна ехать к мастеру боялась. Пришлось убить полдня на приведение ее в норму.

А потом она привязалась ко мне. Прилепилась как к старшей сестре, что ли… А может, и как к матери. Все-таки она осталась без своей совсем рано. Она рассказывала мне свои сны и делилась впечатлениями от жизни в городе. Про кино и книги… Про то, как Сережа ее любит и что он ей купил… Про то, как они познакомились, когда каким-то чертовым случаем Хан, никогда не баловавшийся охотой, вдруг заехал с приятелем в их глухой угол… Она была странная. Вроде бы обыкновенная молоденькая девчонка, которая каким-то чудом удачно выскочила замуж за солидного человека. Но девицы нынче прагматичные, ушлые, вороватые, а Алиса — размазня. Но благо бы этот зазор с реальностью сквозил бы у нее от излишков образования. Но какое у нее образование? Сельская школа. Да и нельзя сказать, чтобы она зачитывалась книжками, как иные барышни, до потери ориентации во времени. Я решила, что на нее так жизнь в лесу подействовала. А что? Классический образ: дикарка, колдунья. Правда, к народной мистике она была равнодушна. В церковь ходила, но без фанатизма. Ну, обычная. Обычная… А странным в ней было, по сути, только одно — отсутствие интереса к дорогим вещам, удовольствиям, к роскоши вообще. И к деньгам. Сначала я в это не верила, думала, притворяется, ханжит. Проверяла на мелких, но шикарных побрякушках, от которых трясет любую настоящую женщину. Она от них отказывалась. Советовала Хану дать ей не карточку, а славные хрусткие наличные. Она их не потратила. У меня даже появилось навязчивое желание «подсадить» ее на деньги: в казино возила, по дорогим бутикам таскала. А потом махнула рукой — мне же лучше. А то бывают такие резвые девушки, которые быстро засунут ручонки куда не надо. А этой деньги не нужны — вот и славно.

И у меня в голове как-то зажили врозь эта славная девочка, и та, которую я называла сукой. Ну не совпадали они: смешная Алиска и женщина, поделившая со мной Хана, который всегда был только моим, какие бы девки с ним ни спали.

Я писала ему на зону. Иногда приходили письма от него. Из Москвы я даже посылала ему посылки. Раза три, кажется… Фотографии тоже посылала. Мне, конечно, говорили, зачем зекам снимки. «Ну и пусть, — отвечала я, — а что им еще остается?» Но и писала, и посылала из какого-то чувства долга… Или вины… Ведь все случилось из-за меня. А Сергей видел в этих моих письмах и посылках совсем иное. Он только приехал домой — и сразу кинулся ко мне. Чужой, забытый, не нужный совершенно мужчина. Задубевший изнутри на зоне, с уклончивым, тяжелым взглядом. Про его лагерное житье я узнавала позже и случайно от каких-то тамошних приятелей, наезжавших иногда. Серега сидел достойно: был в отказе, не вылезал из карцера. Но и местные друзья, и приезжие появились у него позже. А сейчас он прямо с порога позвал меня уехать куда-нибудь в светлые северные дали. Я, конечно, над предложением долго смеялась: «В Сибирь! Что я, декабристка, что ли?…» Но и оттолкнуть совсем Сергея я не смогла. Всегда он на меня как-то так действовал… Сильный, страшный даже, а я просто положу ему руку на голову, и он делается такой растерянный, нежный. Мой!

К тому времени как Хан вернулся, началась эпоха гласности и кооперативов. Сотрясались устои, открывались бездны. Меня всеобщее изумление миновало: я все же «самиздат» почитывала. А папа мой просто ополоумел, срочно его избрали в какой-то комитет по восстановлению исторической справедливости. Они там камень некий водрузили на месте будущего памятника, но так на камне и успокоились. Откуда-то мои родители достали портреты репрессированных родичей, но выгоды с этого не поимели. Очень шустрые молодые писатели отца с теплого места подвинули, а впрочем, скоро оно стало недоходным. В общем, мы остались без денег и без маленьких, но приятных привилегий. Я по совку не слишком скорбела, но поняла: пришло время денег. И тогда мы с мужиком из горкомовских комсомольцев соорудили славный фонд. Мысль, моя преимущественно, оказалась плодотворной. Но потом у моего босса что-то щелкнуло в головушке, и он сбежал с огромной чужой наличкой. Бог весть что с ним сталось: наличка была рублевая и обесценивалась тогда просто по часам. Я осталась расхлебывать всю эту кашу с партнерами и кредиторами.

С Ханом мы к тому времени встречались, хоть и нечасто. Я моталась как безумная по банкам и мелким предприятиям. У него завелись свои дела, о которых я и знать не хотела. Постепенно он становился уважаемым человеком, в специфических кругах, конечно… И тут меня в моей безвыходности осенила идея. Хан сначала отказался: «Не могу, не умею…», а главным аргументом было: «Западло». Но я плакала, клялась, что без него меня вывезут в багажнике и пристрелят в лесу. Давила на логику, объясняя, что, если он не примет мое предложение, дорога ему одна — на зону. А там он подохнет от туберкулеза или ему отшибут почки окончательно… Нехотя, со скрипом и под давлением матери он согласился. Та, хотя ничего не понимала в моих делах, говорила ему: «Слушай Ксюшеньку, она тебя, дурака, выведет в люди…»