Чтение онлайн

Хан после самогоночки (не побрезговал, уважил хозяина) жрал как озверевший. Конечно, надоело ему в ресторанах этими суши давиться, соскучился человек по привычной пище. Вот я думала, что и жену он себе попроще выберет. Не нравятся ему модельки, так какую-нибудь красотку из стрипбара. Ан нет! Отыскал царевну заколдованную, в глухом лесу, в резном тереме. Ну, терем — говно, положим. Избенка на курь их ножках. Странно. Вроде бы при лесных угодьях хозяин, баре нынешние должны ездить, охотиться здесь. Правда, потом в разговоре выяснилось, что хозяин он липовый, при здешнем главном егере состоит «куда пошлют». Алисина мать покойная была сестрой того егеря, а сам Юрий при них в нахлебниках.

Разговор потек у мужиков как по маслу. Самогон способствовал. Конечно, этот Юрик перед Ханом шестерил слегка. Я давно заметила, что в мужских компаниях в один момент возникает своя иерархия. Причем абсолютно не имеет значения, богат мужик или беден. То есть, если богат, перед ним стелются, но для виду выполняют обязанности, и всегда в глубине какой-то насмешливый огонек таится. А по-настоящему, нутром мужики прогибаются перед тем, кто сильнее. А что, по их мнению, означает сильнее, это уже для меня темный лес. Вот в женской компании никакой пирамиды не выстраивается: каждая сама по себе, отдельно. Даже самая красивая, умная и дельная тетка совершенно не завладевает душами остальных, не вызывает того детского восхищения, с каким один мужик способен смотреть на другого.

Между тем беседа текла широко и привольно, разливаясь от чеченских дел до творчества группы «ДДТ»… Ну уж от «ДДТ» сам Бог велел перейти к пению народных песен. Естественно, было пропето все, что положено: начали с «Черного ворона», закончили «Батяней комбатом». Ну ладно, слегка юродивый Юрик! Но ведь и Хан, отмотавший восьмерик, тоже выводил, глупо вытягивая шею и закатывая глаза: «Как на чистый ерик…» По-моему, он совершенно забыл о цели нашего так называемого визита и расслабился на полную катушку…

А приехали мы по делу тонкому и деликатному — сватать красавицу Алису. По-моему, из этой избенки она, зажмурившись, кинулась бы куда угодно. И нечего было разводить слюни и сопли. А приехать, забрать девку — и обратно в город. Тем более что сотовые молчали. А дома была куча важных дел. Но вместо того чтобы решать эти дела, я сидела в кожаном костюме, нога на ногу посреди этой древнерусской пьянки и любовалась на порозовевшую Алису и орущих песни мужиков.

Дальше больше… Пьянка, которая должна была плавно сойти на нет — хотя бы потому, что наступила ночь, — вдруг вспыхнула с новой силой: прибыли остальные родственники. В этой орде толстых баб и медвежьего вида мужиков я разобраться не смогла и только вежливо всем улыбалась. Иногда под рев голосов в голову мне приходили уж вовсе панические мысли: а не пристукнут ли нас с Ханом в этом заповедном уголке? А что? Джип Серегин денег стоит немалых. Сейчас в этом даже пацаны понимают. А охрану мы не брали. Хан вообще не любит с охраной ездить. А уж сюда он ни Валентина, ни Мишку и вовсе брать не хотел.

Уснули потом совершенно в непотребном виде. Я тоже набралась нечаянно. А вся честная компания вылакала, наверное, ведра три казенки. Не считая наших жалких марочных коньяков. Проснулась на рассвете с дикой головной болью. Пошла, пробираясь мимо печки, каких-то сундуков и плетеных ларей (О! Земля Русская, дивно украшенная!), в сени и напилась, как лошадь, прямо через край ведра… Уже возвращаясь к кровати с пышной периной и чистым, надо признать, бельем, увидела, что весь пол устилают тела павших гостей. Женишок демократично валялся там же, где и остальные.

Все утро прошло в бестолковых разговорах и сборах в дорогу. Словно мы ехали не из глухомани, а напротив, — в оную. Но, слава Богу, все же тронулись. На крыльце стояла «блаженная Фекла» и смотрела на Серегу сквозь слезы. Не хватало гармони и марша «Прощание славянки».

Хляби небесные, синего насыщенного цвета, огромные и тяжелые, перемещались над головой, занимая почти все обозримое пространство. Внизу отсвечивали подсохшие хляби земные, а посередке тоненько прорисовывались перелески. Смотреть на все это хотелось, словно утолялась некая жажда. Утолялась чистой холодной водой этих небес без края… Дальше начался сдержанно-благородный лес — черное с бронзой. А затем мы вдруг въехали во что-то невообразимое. Как будто свет жарко-алый залил все окрестности. Оказалось, просто кленовый лес. Кленовый. Я не выдержала и вышла из машины. Следом побрел Хан. Дожди только собирались, но еще не пролились, и в лесу было сухо. Листва кленовая пахла горько и терпко. А главное — свет, сумеречно-золотой, странно-интимный. Я подошла к Сергею вплотную, коснулась рукой груди, где расстегнутая куртка… И шепнула:

— Поцелуй! Поцелуй меня!

Он отодвинулся, но я подошла снова.

— Поцелуй меня, Хан! А лучше — иди сюда! Давай, Хан!

— Ксения, прекрати… — твердо произнес он.

Но я знала, что будет по-моему. Он всегда делал по-моему. И мы лежали на листьях, и было странно уютно, словно мы были не посреди какого-то пространства, где над головой эти синие с черным и золотым тучи, а в доме…

— Зря ты это, Ксения… — сказал он потом.

Но какое это имело значение? Ведь я чувствовала, что он хочет меня, как всегда. Как хотел в подъезде моего дома двадцать лет тому назад, как хотел в дорогих отелях Европы и просто у себя дома, когда мы сидели вдвоем перед «видиком».

Хан пришел к нам из другой школы в восьмом классе. Высокий, прыщавый переросток. Такие обычно держат в страхе остальных учеников. Но здесь он был на чужой территории. Его собственный район, где за ним стояли дворовые, находился в другом конце города. Но главное было не в этом, а в том, что у нас работала уборщицей его мать — Мария Тимофеевна. Маму Хан жалел. Он был поздним и единственным сыном нищей матери-одиночки. От кого она его родила? Скорее всего, от какого-нибудь уроженца Азии, которых у нас ласково именовали «чурки». Вот отсюда и его прозвище: от некоторой скуластости и узкоглазости. Мария Тимофеевна похожа была на все классические образы техничек из всех советских фильмов сразу. Она ворчала и ругалась беспрестанно. Останавливала малышей и пришивала им пуговицы. Могла заорать на инспектора гороно, который посмел пройти по свежевымытому полу не по краешку… Хана взяли в нашу «английскую» по ее просьбе. Директор за Марию Тимофеевну держался. В те времена найти уборщицу было сложнее, чем завкафедрой в вузе. И понятно, что на сына уборщицы сразу стали смотреть как на объект для издевок. В школе, где все строилось на тайной иерархии, всегда был необходим такой крайний. Сергей привычно отвечать кулаками на этой территории не мог, а словами, которые шельмуют соперника навеки, — не умел. Вот так и скакали вокруг него, словно стайка мелких шавок вокруг волка, мои однокласснички, пока я быстро и справедливо не навела в этом деле порядок. Почему? Да просто мне так захотелось. Ничуть он мне не нравился, да и не мог нравиться. В тот момент у меня был настоящий парень, из десятого. И наши клушки только смотрели вслед нам, разинув рты, когда мы с красавцем шли от школы в обнимку…

Как он мне мог нравиться, косноязычный и нескладный? Просто я ненавидела своих одноклассников. И всегда делала противоположное тому, что делали они. Поэтому я решительной рукой навела порядок. Во-первых: отправила вон со своей парты Решетникова, а взамен посадила туда Хана. Во-вторых: сообщила, что у некоторых могут возникнуть конфликты с комсомолом. А комсомолом в нашем классе была я. Классная всегда поступала так, как ненавязчиво советовала ей я. Достаточно было вздохнуть: «Соловьева совсем одурела… Позволяет себе такое!», как у Соловьевой оценки становились ниже четверок, а классная начинала нагружать ее своими идиотскими поручениями… Сначала я была секретарем комсомольской организации класса, а позже и школы. Почему-то секретарями, председателями дружины и пионервожатыми всегда становились хорошенькие девчонки. Когда нас собирали на слеты, я ни одной кривоногой или толстой не видела. Все как куколки: фигурки, ножки, допускались вздернутые носы, но чтоб глаза широко распахнутые… С огоньком… Я соответствовала всем стандартам и параметрам: и фигуркой, и ножками. Ножки в белых гольфах до десятого включительно. Сиськи уже были третьего размера, а на ножках гольфики и в волосах белые бантики… Вот такая, блин, вечная молодость…

Правда, позже я убедилась, что среди настоящих комсомольских вождей баб практически не водилось. Первые, вторые и остальные секретари были сплошь такие приятные парнишки с человеческим лицом. Хотя поначалу я твердо намылилась заняться идеологической карьерой. Папа мне соваться туда отсоветовал. Вместо этого предложил закончить какой-нибудь филфак и после пристроиться при нашем издательстве. Папочка знал, что советовать. Он к тому времени уже лет десять был бессменным руководителем областного союза писателей. Руководил небольшим стадом местных графоманов. И раз в два года выпускал скромненький сборничек стишков про березки, доярок и необъятные поля нашей великой родины… Мой вкус был безнадежно испорчен наличием прекрасной библиотеки, собранной папочкой по большому блату с помощью местного общества книголюбов. И посему папашины творения я встречала гаденьким хихиканьем. Мама смотрела на меня умоляюще и шелестела:

— Ксюша, посмотри вот тут, какая прелесть! Правда? — И зачитывала мне что-то про пшеницу или овес.

А вот папу мой скепсис не смущал.

— Да ладно, Ксения, ты ж понимаешь…

Я понимала все с детства. Что ему, у станка, что ли, стоять? Ну, печатают эту чушь, и хорошо. А у других лучше, что ли?… А вот Хан никогда не обладал этим нехитрым умением делать вид, что ты идешь со всеми вместе, но при этом тихо подхихикивать. А что тут было сложного?! Все ж прекрасно понимали — таковы правила игры. И те, что стишки писали, и те, что их читали со сцены. А Хан напрягался. В школе я его прикрывала как могла. Нашла ему дурацкое поручение от комсомола: проведение спартакиад. Все равно этим учитель физкультуры занимался, а Серега только присутствовал. Я уже разузнала, что в наш пед его возьмут практически без экзаменов: придурок к этому времени уже имел первый разряд по боксу. И тут все накрылось. Самое смешное, что за месяц перед этим я ему отдалась. Таким возвышенным словом у нас принято было называть первый раз с мужчиной.