Чтение онлайн

Великое мужество женщины с особенной силой сказывается во времена национальных бедствий, какова война. Даже не будучи героиней войны или героиней труда, она спокойно, как должное, испытывает лишения, с войной неизбежно связанные, и поистине беззаветно исполняет свою специфическую женскую роль, роль уже героическую самое по себе, – материнскую роль. Об этом «будничном» мужестве женщины красноречиво сказано у столь же самобытного поэта, сколь и выдающегося математика:

Пытаясь поближе разобраться в существе женственности как человечности в женском существе, мы прежде всего обращаемся к такой характерной и прямо бросающейся нам в глаза черте, каково изящество, чисто женское изящество, к которому обязательно примешивается некоторая доля кокетливости, которая так идет женщине, делает ее особенно желанной, милой и прелестной. Это изящество сказывается одинаково как в ее внешнем, так и внутреннем облике – как полная соразмерность ее физической и духовной природы. Скажут, что изящество – счастливое и отнюдь не всегда свойственное женщине качество, что оно в решающей мере предопределено законами наследственности, и потому оно не может рассматриваться как неотъемлемая черта женственности, каковыми являются все остальные ее черты, о которых ниже. На это можно и должно возразить, что все должно браться в сравнении, а если речь идет о женщине, – то, естественно, в сравнении с мужчиной. И если мы подойдем к делу с этой, единственно правильной точки зрения, то должны будем признать, что в подавляющем большинстве случаев женщина все же «изящнее» мужчины, если это слово («изящество») применить и к нему. На самом деле изящество – такая же монополия женщины – при всех бесчисленных градациях этого качества, как и воинственность – мужская монополия. Недаром мир изображается на всех художественных полотнах мира исходящим от женщины, как и война – от мужчины. И игрушки, совершенно не подходящие для девочек, поражают воображение мальчишек – там куклы, здесь ружья.

К неотъемлемым чертам женственности относятся покоряющая нежность женщины, проявляющаяся решительно во всем, к чему бы она ни прикоснулась; специфически женская стыдливость, без коей женщина теряет изрядную долю своего обаяния; женская любовь, хотя и имеющая преимущественно ответный характер, но отличающаяся зато верностью, постоянством и беспредельною преданностью; великое чувство материнства, заложенное в женщине с момента ее появления на свет, уже в самом факте ее телесной организации, чувство, развивающееся в ней вместе с созреванием ее физического и нравственного существа и придающее ей на всех решительно стадиях ее развития единственно ей присущее, как женщине, очарование; наконец, женская доброта, в которой в наиболее яркой форме проявляется женская человечность, доброта души, составляющая столь благоприятную почву для образования женщиною себя в этических принципах истинной человечности и воспитания ею себя в нравственных правилах.

Нелишне напомнить, что нравственные правила выступают относительно принципов истинной человечности, как средство относительно цели, и в отличие от внешних средств, применяемых человеком для реализации нравственной цели, материальных и духовных, нравственные правила являются внутренними, или душевными, средствами. Если принципы истинной человечности составляют в своей совокупности (лучше: целокупности) нравственный закон – закон духовной жизни людей, то нравственные правила относятся не к собственно духовной жизни человека, но к его душевному строю, призваны так организовать душевную жизнь человека, чтобы она обеспечивала ему необходимую душевную чистоту, без которой немыслимо претворение им в своей деятельности принципов нравственности – принципов истинной человечности.

Не приходится доказывать, что все перечисленные нами черты женственности не отгорожены одна от другой Китайской стеной, напротив, все они между собою связаны и друг в друга проникают, взаимно обогащают друг дружку, и если мы в дальнейшем изложении будем рассматривать их по отдельности, то единственно с тем, чтобы получше разобраться в их совокупном целом – в той разновидности человечности, которая воплощена в женском начале человеческого существа.

Уже из сказанного явствует, что женственность – чисто человеческое явление, не имеющее аналогий в животном мире, но имеющее в нем корни: в самом факте различия и разделения полов. Но было бы явной несправедливостью в отношении к нашим младшим братьям – животным нацело отрицать и у них различия в характере самцов и самок, половыми различиями обусловленные, если мы и вовсе не склонны отрицать психологию у животных – зоопсихологию. Нет надобности доказывать, что психология различных видов животных и птиц отличается особенностями, но при всех этих особенностях у всех решительно видов животных и птиц наблюдаются различия между психологией самцов и самок. Кто может отрицать, что, как правило, самцы более воинственны, а нередко и просто драчливы, тогда как самки мягче, ведут себя скромнее, кто может, далее, отрицать явные различия в их отношении к потомству и т. д. и т. п. Короче говоря, и в животном царстве половые различия накладывают отпечаток на их носителей, как накладывают его и на их физическую организацию. Да иначе и быть не может: не только человек, вопреки Ламетри, не машина, но машиною нельзя признать и животное, пусть даже это будет самое «простое», самое «примитивное» животное и пусть даже это будет самая «умная» из электровычислительных машин. Животное, безусловно, думает, скажем, ищет и находит применительно к обстоятельствам самые лучшие пути и средства для самозащиты, для спасения своей жизни, и не только своей, но и жизни своих детенышей. А кого из нас не поражают дельфины с их дружелюбным отношением к людям, с их необыкновенной для животных смышленостью? И все же как нельзя отождествлять разум человека и рассудок животного, точно так же нельзя отождествлять женственность или мужественность с особенностями психологии самки или самца. Но отсюда напрашивается сам собой вывод: так же как нельзя полагать пропасть между разумом человека и рассудком животного, так же нельзя полагать пропасть и между женственностью и мужественностью, с одной стороны, и соответствующими психологическими различиями между полами в животном мире, – с другой. Одно эволюционировало в другое, приобретя в процессе эволюции неизбежное «новое качество».

Да и сама человечность, половой разновидностью коей является женственность, немыслимая у животных, не отгорожена все же от наблюдаемого у них глухим забором, о чем будет говорено на своем месте (в главе «Доброта»). И далеко, разумеется, не случайно эти факты самоотречения у животных, названного мною простым самоотречением, в отличие от нравственного самоотречения у человека, наблюдаются главным образом у самок в их отношении к своим детенышам.

Как бы там ни было, но в любом развитии, естественным образом совершающемся, есть и непрерывность, выражающаяся в преемственности, и прерывность, выражающаяся в возникновении нового. Это диалектическое положение сохраняет, конечно, свою полную силу и в отношении процесса органической эволюции, приведшего к возникновению человека, а следовательно, и женственности.

Лелеющие душу образы женственности сохранили для нас чудесные терракотовые статуэтки из Танагры в Древней Греции (илл. 10). Надо считать большой удачей человечества, что эти хрупкие статуэтки из особым образом обожженной и обработанной глины сохранились до наших дней, и надо считать большой для нас национальной честью, что именно Государственному Эрмитажу в Ленинграде принадлежит столь солидная коллекция терракот. Танагрские миниатюрные статуэтки (их высота, как правило, не превышает 20–30 сантиметров) вызывают восхищение, столь красноречиво высказанное таким замечательным знатоком женского изящества, каков знаменитый французский скульптор Огюст Роден: «В Танагре, – писал он, – есть женственность. Скромная грация задрапированного тела, скрывающего душу, нюансы, которые не выразить простыми словами». Эти слова очень удачно и очень справедливо взяты в качестве эпиграфа к прекрасному альбому «Терракоты Танагры», выпущенному в свет издательством «Советский художник» в Ленинграде в 1968 г. Я не могу отказать себе в удовольствии воспроизвести здесь несколько статуэток из этого альбома. «Сидящая женщина с диптихом». Сколько естественной простоты и непринужденности во всей ее грациозной фигуре (илл. 11). Величавое спокойствие и безмятежность, разлитые на ее милом лице и отраженные во всей ее фигуре, невольно передаются и нам, на нее смотрящим. Всем своим обликом она как бы говорит людям: в жизни много хорошего, заманчивого, и жить, ей-ей, стоит! Радость бытия – вот лейтмотив этой светлой женской фигурки. А вот фигурка стоящей женщины с веером (илл. 12). Невозможно обнаружить в ее осанке и тени искусственности, напряженности, рисовки. Она стройна, изящна, исполнена естественного достоинства женщины, нисколько, впрочем, не подчеркнутого, но угадываемого по одной только осанке и выражению лица. В задумчивой позе сидит танцовщица (илл. 13). Чистоту линий ее лица словами не выразишь – духовная красота сказывается в каждой его черте, глубокая женская серьезность – во всем облике. Щемящей женственностью веет на нас и от всей фигуры потупившейся и застывшей в скромной позе девушки.

Мы выбрали лишь несколько из большого числа хранящихся у нас танагрских женских статуэток. Но все они отличаются какой-то потрясающей обыденностью и скромностью. Их авторы, к сожалению оставшиеся неизвестными, как бы задались целью показать самую обыкновенную женщину, женщину как женщину, единственно в ее ореоле женственности. Любопытно, что драпировка не только не скрывает от нас гармоничного строения женских фигур, столь разных, но в то же время одинаково прекрасных, но оставляет воображению место самому дорисовать его. Во всяком случае она не только не тяжелит, но и неназойливо как бы оттеняет легкость самих фигур. Это заставляет думать, что женщины Танагры знали вкус в одежде. Будучи красивыми, они красиво же и одевались. Автор вступительной статьи к альбому Г. Д. Белов приводит свидетельство греческого философа и писателя Дикеарха, писавшего о танагрских женщинах: «Фигурой, походкой и ритмом своих движений это были самые изящные женщины во всей Греции… голос у них был полон самого пленительного очарования». «Другой древний автор, – продолжает Г. Д. Белов, к сожалению, не называя его, – высказывает свое мнение еще более откровенно: “Дурно воспитанную женщину узнаешь тотчас на улице по ее неуклюжей походке. Кто мешает ей быть грациозной? У нас нет на это никакого налога, и это не покупается ценою денег; кто обладает этим преимуществом, тем это делает честь, а они в свою очередь доставляют этим удовольствие прохожим: всякий, кто не дурак, должен стараться доставить себе удовольствие”. Приведенных высказывании достаточно, чтобы убедиться, что ценилась не столько природная красота, сколько воспитание, женственность и изящество. Этот идеал нашел свое выражение в танагрских терракотах» (Белов Г. Д. // Терракоты Танагры. Л., 1968).

Несколько особняком среди воспроизводимых нами стоит еще одна танагрская статуэтка, на которую мне хотелось бы обратить ваше внимание, читатель. Особняком она стоит в том смысле, что изображает уже не обыкновенную женщину, но Афродиту и Эрота, и тем еще, что она почти не задрапирована, представляя богиню почти целиком обнаженной. Однако вглядитесь в ее лицо и скажите, чем она отличается от только что рассмотренных нами? (илл. 14). Ее обыденность, даже будничность, самой обыкновенной женщины из народа подчеркивается уже тем привычным жестом, каким она причесывает свои волосы. Но в этом усматривается нами и самая настоящая и покоряющая женственность. Между прочим, я видел на пляже удивительно похожую на эту «богиню» и лицом и осанкой девушку, но в отличие от нее наша девушка была в купальнике и не стояла, а сидела на берегу Москва-реки, к ней боком: она таким же в точности жестом правой руки причесывала свои длинные волосы, придерживая их на отвесе вытянутой левой рукой. При это волосы тоже очень схожие (прямые) у обеих женщин. Поэтому не оставляет никаких сомнений тот факт, что и в этом образе богини художник творчески претворил идеал женственности, навеянный ему вполне реальным женским существом.

Но было бы неправильным, когда речь идет о женственности, сбрасывать со счетов и то, что есть в ней от природы пола, без чего, как говорилось в самом начале, нет женщины как таковой. И эти признаки пола, имеющие своим первоисточником нашу всеобщую прародительницу природу, тоже в социально преобразованном виде отложились в сознании женщины, и тоже входят в тот редкостный сплав, который мы именуем женственностью. И существо женственности не было бы для нас исчерпывающе ясным, если бы не отметили в нем те именно черты, которые делают женщину источником вожделения для мужчины, вожделения, столь необходимого для продолжения рода. Именно эту сторону дела, как мне думается, имел в виду уже называвшийся нами прославленный французский скульптор Фальконе, создавая свою маленькую мраморную скульптуру «Флора» (илл. 15). Женщина сидит перед нами в откровенно соблазнительной, смелой и, я бы даже сказал, вызывающей позе, как бы отринув на момент свою природную женскую стыдливость, и всем своим спокойно-горделивым видом как бы говоря: Я – мать всего рождающегося.

Мотив огромной и стихийной, я бы сказал, первозданной, сродни с природой, живородящей мощи, таинственно заключающейся в хрупком существе женщины и столь же таинственно сочетающейся с ним, выразил нарочито гротескно Рокуэлл Кент в литографии «Шарлотта», принесенной им в дар в числе более девятисот произведений Советскому государству. Слов нет, художник хотел показать контраст между торсом женщины (даже грудь скорее напоминает вымя) и нежным дышащим женственною юностью лицом. Возможно, что натура давала повод к такому изображению. Но объективный смысл произведения, на мой взгляд, именно и состоит в той трактовке, которую мы здесь ему даем. Ведь в каждой женщине, какой бы изящной она ни была и как мало походила бы на «Шарлотту» внешне, заключена эта стихийная мощь природы, выраженная художником в сильных и призывных бедрах женщины (илл. 16).