Жеребята
Шрифт:
Он прыжком вскочил на ноги и схватил за плечи Тэлиай. Та смотрела ему в лицо широко раскрытыми от ужаса глазами и ничего не говорила.
– Отвечай! Не бойся меня удивить!
– крикнул он.
– Удивить?
– ответила кормилица, мягко отводя его руки.
– Что же, слушай... Сын мой, Аэрэи, был карисутэ. Его приемные родители - Ийя Ллоиэ и Раиэ Ллоутиэ - были...
– Тэлиай!
– взревел Миоци.
– Не лги!
– Твой дядя...
– Не лги!
На лице великого жреца появились пунцовые пятна - такие же, как пятно на лице Сашиа.
– Ты ударил свою сестру, сынок...
– горько сказала Тэлиай.
– Хороший же путь прошел белогорец...Твой дядя неспроста не хотел видеть тебя в Тэ-ане.
– Мой дядя?
– зло засмеялся Миоци.
– Откуда ты знаешь про Аирэи Ллоиэ? Или ты подавала ему лук при Ли-Тиоэй? Как вы лживы, карисутэ... О, Всесветлый...
– Я не подавала ему лук при Ли-Тиоэй. Но дева Шу-эна перевязала его раны и вернула к жизни, - сурово ответила Тэлиай.
– Что ж, прикажи казнить и ло-Иэ, странника-белогорца, странника-карисутэ - того, кто занял место своего старшего брата, растерзанного псами Нэшиа!
Миоци отпрянул от нее, отступил назад, на циновки, споткнулся о корзину со свитками и, потеряв равновесие, упал на пол, опрокидывая на себя светильник.
– О, дитя мое!
– испуганно закричала Тэлиай, и они вместе начали тушить жадное пламя, охватившее старую циновку.
...Сашиа выбралась из ледяной залы, по которой гулял ветер, неслышно прошла по коврам, потом - по дорожкам сада, потом - осторожно подошла к дверям домика в саду. Там горел свет, и пахло чем-то сладко и вместе с тем - горько, будто в непраздничный вечер кто-то зажег горный ладан - благовоние Солнцестояния.
Миоци сидел на циновке, перед ним стоял раб.
До стоящей в темном саду и прильнувшей к дверной щели Сашиа донеслись слова брата:
– Нээ, ты завтра пойдешь с Сашиа на рыночную площадь и сделаешь, как я тебе сказал...
Девушка толкнула дверь и бросилась к ногам Миоци:
– Брат! Аирэи! Ли-шо-Миоци! Жрец Всесветлого! Нет! Не делай этого! Пощади! Пощади! Накажи меня сам! Избей, как хочешь! Только не приказывай наказывать меня на рыночной площади!
Она рыдала, целуя его ноги и край рубахи, долго не замечая, что он сам содрогается от рыданий и целует ее.
– О, бедная, бедная сестра моя, - наконец, смог он сказать.
– Неужели я был так жесток к тебе, что ты решила - я могу отдать тебя палачам на рынке, как распутную девку?
– Брат мой...- она обвила его шею руками.
– Ты понял все? Ты не сердишься?
– Нет, о нет. Не сержусь. Я хотел отправить Нээ с тобой на рынок - чтобы ты купила себе всего, чего ты хочешь - тканей, украшений...ниток для вышивания - самых драгоценных...
Она разрыдалась снова, повторяя: "Аирэи! Аирэи!"
– Ты ведь помнишь матушку?
– спросил он вдруг сестру.
– Да, конечно, помню - она любила тебя, и ожидала встречи.
– Как?
– не понял Миоци.
– Вы же считали меня умершим.
– Карисутэ верят, что Повернувший ладью вспять приведет всех живыми с собой.
Миоци покачал головой.
– Какая она была, матушка?
– спросил он.
– Люди говорили, что я на нее очень похожа, - ответила Сашиа, улыбаясь сквозь слезы.
...Они долго говорили - о родителях, о их доме, о сыне Тэлиай, ставшим наследником Раиэ Ллоутиэ, о том, как жила Сашиа в общине, как она стала карисутэ...
– Ничего дурного мы не делаем, брат мой, - перебила она свой рассказ и заглянула в его усталые глаза, отливающие темно-зеленой водой лесных озер.
– Не бойся меня, - уже в который раз повторил ли-шо-Миоци.
– Не бойся. Я был суров. Я был... очень несправедлив. Теперь все будет иначе.
Он поцеловал ее в лоб и встревожено произнес:
– Ты вся горишь! У тебя лихорадка, Сашиа!
+++
Огаэ не спал. Он осторожно выбрался из спальни - так, чтобы не разбудить няньку Лэлы, мирно похрапывающую на своем ложе из цветных подушек и одеял рядом с постелью девочки.
Огаэ осторожно шел босиком по циновкам, стараясь, чтобы его шаги были неслышны. Он добрался до статую Царицы Неба - огоньки светильников мерцали у ее подножия и на выступах стен рядом, отбрасывая тревожно подрагивающие тени на фигуру юной девушки с ребенком на руках.
Он вспоминал рассказы Иэ о белогорцах. Когда в Белых горах совершался суд над каким-то человеком, белогорцем, то все его ученики приходили на судилище, связав себе руки ремнями. И потом разделяли со своим учителем его приговор, будь то оправдание, или изгнание, или смерть...
Огаэ сел на циновку у ног Царицы Неба, обхватил руками колени, уткнулся в них горячим лбом. Да - он убежит. Убежит в степь. Может быть, даже этой ночью - перед тем, как рассветет. Он убежит в степь за реку, и никто не будет знать, где он живет, а он будет скитаться по бескрайней степи, и, может быть, даже встретит Великого Табунщика.
Его мысли прервал шум во дворе.
Чья-то огромная рука сдернула занавеску, висящую над входом в дом Игэа. Пламя смолистых факелов ворвалось внутрь, заплясало зловещими отсветами на выбеленных стенах.
Люди в черных плащах с темно-красным кругом на спине затопотали по циновкам, побежали по лестницам наверх, застучали в закрытые ставни.
– Эй! Эй! Силен Уурт!
Огаэ в ужасе поспешно потянул за плетеную веревку, закрывая от взоров ночных пришельцев Царицу Неба с сыном. Он выглянул из своего открытия и обомлел.
Сокуны вели Игэа, бледного, с всклокоченными волосами, в одной рубахе. За ним молча шла Аэй, с непокрытой головой, прижимая руки к груди.
– Ты - Игэа Игэ?
– спросил сокун, стоящий у входа.
Смоляные факелы в руках помощников, стоявших по обе стороны, освещали его низкий лоб и глубоко посаженные темные глаза.
– Да, я - Игэа Игэа Игаон, - ответил врач, останавливаясь и глядя на сокуна.
Огаэ, спрятавшийся за статуей, видел из своего убежища, как крупные капли пота текли по вискам ли-Игэа, и волосы его были мокрыми, словно он попал под весенний ливень.
– Ты едешь с нами в Тэ-ан, - сказал ему сокун.
– Я вернусь?
– спросил Игэа, и голос его сорвался.