Чтение онлайн

Приходить в издательство лучше в середине присутственного дня. Коньяку и цветов не заносить, себя и других услуг не предлагать, денег у тебя и так нет (иначе «издание за счёт автора» — отдельная и никому не нужная песня), держаться со скромным достоинством, жадно разглядывать выпущенные издательством новинки, в случайно услышанные разговоры не встревать, советов по руководству издательством не давать, о себе, если не спросят, не рассказывать, выразить — когда до этого дойдёт черёд — бодрую готовность ждать ответа сколько понадобится (а понадобится не меньше трёх месяцев) и — внимание! — постараться запомнить хотя бы примерное направление, в которое редактор отправит твою рукопись! Тогда через три месяца тебе с ним будет легче её, нетронутую, отыскать. А если не отыщется — не беда, ты вынешь из портфеля второй экземпляр (желательно столь же внешне безупречный и удобочитаемый) — и тут уж ему будет не отвертеться… И он прочтёт твою рукопись! Правда, скорее всего, не до конца. А ты? Ты дочитал эту статью до конца? Если так, то твои шансы напечататься возросли ровно в сто раз и составляют теперь один к миллиону! И дальнейшее зависит уже исключительно от качества самой рукописи.

2004

В отличие от Елены Трегубовой, я в высокие кабинеты не вхож. И вхож не был. В раннем детстве услышав от матери (а она — тоже в детстве, от отца, большевика-ленинца, благополучно успевшего умереть в 1929 году, до репрессий) анекдот: «Зачем Кремль обнесён такой высокой стеною? — А чтобы бандиты не лазили! — Туда или оттуда?», я раз и навсегда поверил в его экзистенциальную правоту. Кремль и по сей день представляется мне заколдованным замком из одноимённого романа Кафки, в который невесть зачем и почему приспичило проникнуть писательскому alter ego землемеру К. Роман «Замок» остался незавершённым, известно, однако же, что землемер К. в заветную цитадель так и не попал. Хотя и очень старался. Лишь однажды очутился он в кабинете у откровенно скучающего чиновника невысокого ранга из администрации замка — и тот от нечего делать объяснил непрошеному гостю, как всё же — при наличии желания и везения — можно миновать зримые и незримые преграды. Одна беда: именно в этой точке рассказа землемера К. сморил непреодолимый сон… Со мной всё вышло ровно наоборот. Заснул я не в начальственном кабинете, а перед тем — и вместо того, — чтобы туда прорваться. И приснилось мне — писателю, недавно чуть было не исключённому бездарными завистниками из творческого союза, — своё, писательское. Приснилось мне, что все писательские союзы от мала до велика — патриотические, космополитические, псевдоправозащитный ПЕН-клуб, «петербургских фундаменталистов» и прочую шатию-братию — исполнительная власть вознамерилась объединить в одну под-президентскую вертикаль. Предварительно «слегка почистив», по слову Маяковского, но главную чистку или, если угодно, зачистку препоручив самим членам вновь создаваемого, да и, мягко говоря, не на пустом месте, Союза. Разумеется, никакого принуждения, не говоря уж о насилии, объединительный проект не предусматривал. Власть — в моём сне — решила воздействовать на писательские массы не кнутом, а пряником. Положив всем членам Единого Союза Писателей ежемесячную зарплату! О ежемесячной зарплате писатели мечтают давно. Предложил выдавать таковую — ещё на заре перестройки — публицист и землепашец Юрий Черниченко. Платить писателям не за результат труда, а за труд (то есть за рукописи по весу) призывал покойный руководитель Союза писателей Санкт-Петербурга Михаил Чулаки. Дайте мне маленькую, но постоянную зарплату — и через год-другой, избавленный от повседневных забот о хлебе насущном, я непременно напишу что-нибудь великое! — такой стон слышался едва ли не отовсюду. И слышится сегодня, когда писательским трудом (оцениваемым, кстати, в рыночных условиях вполне по достоинству) просто-напросто не прожить. Ежемесячная зарплата члена Союза писателей, приснилось мне, это сто у. е. в месяц. Немного, конечно, но это зарплата всего лишь стартовая. Членов Союза должны приравнять к госслужащим со всеми причитающимися льготами и доплатами и полным социальным пакетом! И понятно, председатель бюро секции окажется госслужащим более высокого ранга, чем рядовой член; секретарь Союза и уж тем более первый секретарь Союза будут соответствующим образом тарифицированы и премифицированы; а где госчиновники, там и коррупция: за получение (и сохранение) членства в таком Союзе не грех разок и «отстегнуть» в карман нерядовому чиновнику и затем «отстёгивать» более или менее регулярно, разумеется строго «по чину».

Ну и строгая профессиональная дисциплина придёт на смену творческой анархии и произволу. Идейная дисциплина прежде всего. Выговоры с занесением, предупреждения о неполном служебно-творческом соответствии, показательные исключения особо проштрафившихся. Из бардака получится барак, зато в бараке станет тепло и сытно. Хорошая задумка — однако слишком затратная, не правда ли? Да ведь наверняка отыщутся «уклонисты» от проживания в писательском бараке — и как быть с ними? Не сажать же? Мне приснилось, что на затратах можно сэкономить, да и на «посадках» тоже. Для этого достаточно принять всего три взаимосвязанные меры: 1. Вернуться к практике советских лет, когда все издательства выплачивали Литфонду определённый процент, печатай они хоть Пупкина, хоть Пушкина. Пушкина печатали чаще — и большими тиражами, — и он кормил советских писателей. Теперь — постсоветских — кормить будут Паоло Коэльо, маркиз де Сад, Дарья Донцова и всё тот же Пушкин. 2. Ввести льготное налогообложение на издание книг членов Единого Союза Писателей. И, напротив, задавить двойным и тройным налогом издательства, печатающие современных русских писателей, в Единый Союз войти не пожелавших или из него исключённых. 3. Отозвать лицензии у издателей, творчеством членов Единого Союза гнушающихся или нечленов регулярно печатающих. И никакой цензуры! Ни предварительной, ни последующей! Только творческие и жанровые комиссии Единого Союза Писателей, наделённые правом делать (или хотя бы готовить) оргвыводы… Я проснулся в холодном поту. Чиновник, явившийся мне во сне и от скуки понарассказавший всё это, был, разумеется, чистым фантазмом. Эдакой химерой с личиком Грызлова, торсом Жириновского и ножками Примакова. Таких нет и не может быть ни в Кремле, ни вокруг, а главное — не об этом они думают, не те деньги «пилят», не тех членов «строят», да и вообще на литературу им наплевать! Но писателям очень хочется получать ежемесячную зарплату. И быть государственными служащими. И открывать двери издательств ногою. А писательским начальникам хочется того же самого — только в тройном и десятерном размере. То есть гуляет где-то такой законопроект, гуляет, — тут и к гадалке ходить не надо. Да и тень дедушки Фрейда тревожить, интерпретируя мой сон, не стоит. Достаточно перечитать Кафку. Не «Америку» и не «Замок», а именно что «В штрафной колонии» и «Процесс».

2003

Фантасты — народец странный, ночной, под стать самым диковинным своим персонажам. И держатся они наособицу, как глухонемые. Издают книги, журналы, присуждают друг дружке премии, обмениваются мечами и улитками, всем племенем поклоняются Отцу-Беснователю. Ужасно обижаются на остальных писателей. Да ведь и впрямь: понять, почему прозаик, пишущий про заек, презирает прозаика, пишущего про звездолёты, трудно, хотя и возможно. Фантасты живут в Лесу (он же Резервация, он же Центр современной литературы), чуть ли не ежевечерне разыгрывая в лицах анекдот про американских индейцев: — Отпустите меня, вожди, я хочу уйти к белым людям! — А зачем тебе это? — Уж больно имена у них красивые: Билл, Джон, Мэри… — А у нас разве хуже? Орлиный Глаз, Большой Буйвол, Лунная Ночь… — Нет, не хуже. — Вот видишь! Так что ступай-ка ты, Комариный Член, обратно в вигвам! Конечно, кроме мечты о бегстве из Леса, имеется у фантастов и литературная или охотничья стратегия заманивания в Лес: стоит кому-нибудь из пишущих про заек разминуться с постсоциалистическим реализмом, как в Лесу его тут же объявляют своим братом фантастом: хоть Кабакова, хоть Веллера, хоть самого Сорокина. А один из питерских фэнтезийщиков — назовём его с оглядкой на вышепроцитированный анекдот и суровую правду жизни Паршивым Кабысдохом — придумал целое литературное направление турбореализм, в которое зачислил себя, Паршивого Кабысдоха, и… Виктора Пелевина. Правда, не сумел подписать на это самого Пелевина. Особенно разволновались фантасты, когда в «большой прозе» про заек возникла мода на произведения в жанре альтернативной истории. Чем я хуже, допустим, Крусанова? — такой вопрос пришёл в голову чуть ли не любому из них, стоило ему прочитать про укус ангела в клиторальную зону подземной башни, она же американская дырка. Да всем ты хуже, всем!.. Дурацкое племя, застойное время, плешивое темя, стругацкое семя — и дальше по учебнику русского языка для третьего класса. Нет, а всё же? — именно с таким вопросом обратился ко мне бесспорно самый талантливый из петербургских фантастов Вячеслав Рыбаков, надписывая книгу «На будущий год в Москве» (издательство «АСТ», Москва, 2003, серия «Звёздный лабиринт»). Что ж, Слава, изволь, со всем уважением и без обид. Действие в романе разворачивается в ближайшем будущем, в настоящем, а отчасти уже и в прошлом — в альтернативном прошлом, разумеется. Потому что где-то в районе 2000 года Россию захватил и расчленил Запад, пропагандистский слоган «красно-коричневых» о Временном Оккупационном Режиме (ВОР!) стал вечной реальностью, историю переписали, литературу прокляли и забыли, науку вывезли в США, недовольных таким положением вещей отправляют на принудительное психиатрическое лечение в приюты имени Валерии Новодворской (процесс курирует лично она), а над умами надзирают агенты Общества развития славянской письменности имени генерала Калугина. В Питере возле Смольного стоит каменный Ельцин. В Москву ездят, испрашивая визу и подорожную. Молодёжь одурманивают пивом «Сахаров». И, естественно, на каждом углу раздают бесплатные презервативы: русские вымирают, но процесс этот необходимо ускорить и с другой стороны.

Главный герой романа — несомненный протагонист автора (правда, не прозаик, а публицист, но ведь сам Рыбаков подвизается и в этом жанре). В девяностые он пописывал — сперва в «Неву» и «Звезду», потом в «Новый мир» и «Знамя» — оптимистично-перестроечную чушь, а сейчас сокрушается, осознавая, что вместе с остальными либерал-идиотами невольно помог либерал-предателям и либерал-паскудникам обвалить Россию. Служит он, впрочем, у либерал-паскудника в «Русской газете», хотя премия «Золотой Войнович» ему явно не светит. Разведён, имеет сына пятнадцати лет, пойманного на том, что показывал одноклассникам запрещённый фильм «Иван Васильевич меняет профессию». Всё это весьма недурно написано, да и правдоподобия — в жанре альтернативной истории, разумеется, — не лишено. Правда, как я не раз уже указывал «патриотам», подлинный оккупационный режим функционировал бы куда эффективнее и был бы коррумпирован далеко не в той мере, как любое из постсоветских правительств, кроме разве что примаковского… Недурно, местами даже вкусно написано и вполне могло бы стать интересным для продвинутого читателя (не путать с задвинутым — тот как раз читает только фантастику) романом. Да только не становится. Мешает дурная фантастическая генеалогия (и телеология), мешает «добрый прищур», предписанный мэтром, мешает дурное стругацкое семя. Главного героя зовут Губошлёпов. Его друзей и сподвижников — таких же славных по-своему людей, как он сам, — Обиванкин и Гнат Соляк. В последнем имени угадывается тёмное прошлое — да ведь и впрямь Гнат из украинских националистов и именно в таком качестве под американским руководством поучаствовал в распаде Союза и обвале России. Но то, что этот «плохой парень» вот-вот встанет на дорожку идейного исправления, ясно с первой страницы. Обиванкин — тот и вовсе могучий старик изнурённого вида, ядерщик и ракетчик, духовный собрат замученного оккупантами академика Алфёрова. Понятно, что приключения носящих такие фамилии персонажей не могут не обернуться идиотизмом. Они и оборачиваются. Губошлёпов, взяв с собой сына, едет в Москву попрощаться с умирающей родственницей. В компаньоны набивается Обиванкин, таинственно намекая на судьбоносную для восстановления державы миссию. Обиванкин числится в розыске, на вокзале его углядывает и затем «ведёт» Гнат. Но прямо в Бологом (на таможенном и пограничном контроле) перековывается и в конце концов помогает Обиванкину, Губошлёпову и Губошлёпову-младшему осуществить невыполнимую миссию. А именно: захватить пылящийся в качестве выставочного экспоната в одном из московских парков «Буран» — и поднять его в воздух. То есть, опять-таки по анекдоту, купить фанеры, построить аэроплан и улететь на нём к Бениной матери! Конец романа. Альтернативщики — тот же Крусанов — пишут для умных людей и уважают читателя. Не зная решения, они предлагают решение метафорическое или символическое; решение суггестивное, решение будоражащее. Фантасты пишут для дураков, их, понятно, не уважают и решения предлагают поэтому заведомо дурацкие, заведомо потешные, заведомо никакие. Книга получается (дураков у нас хватает), литература, увы, — нет. Не получается даже у несомненно талантливого Вячеслава Рыбакова. Вот так, Слава, без обид. Ты спросил — я ответил. И мой тебе совет на будущее: пиши для умных людей, а не для коллег по семинару научной фантастики.

2003

Серия взрывов потрясёт Москву в октябре 2005-го, а уже 7 ноября белокаменная сгинет окончательно и безвозвратно. Поэтому вручение Букеровской премии (декабрь) не состоится вовсе, а оглашение шорт-листа придётся как раз на первую декаду светопреставления. Так что, куда ни кинь, эсхатологическому роману Дмитрия Быкова «Эвакуатор» ничего не светит. Двое разнополых сотрудников столичного еженедельника заводят служебный роман, в котором, наряду с вялыми соитиями, существенное место отводится бурному трёпу в виде главным образом ролевых игр. Одна из которых — своего рода космическая одиссея — мало-помалу вытесняет все прочие. Я инопланетянин, говорит мужчина, всё здесь вот-вот провалится в тартарары, но вот тебя я спасу. Я возьму тебя с собой в наш мир. Прокачу с ветерком на звездолёте. И дочь твою прокачу, и мужа, и мать, а бабушку пусть Жучка катает. Женщина и верит, и не верит, и то и дело обмирает в неземных по форме и по факту объятьях. А Россию меж тем рвёт Москвою, и мир — Россией, и нашу Солнечную систему — старушкой Землёй. Но и на Альфе Центавра дело обстоит ничуть не лучше… Авторский проект «Дмитрий Быков» в своей амбициозности, разносторонности и неиссякаемости сходен с акунинским. Обоим модным сочинителям приспичило переписать заново всю великую русскую литературу. Не пересказать своими словами (своих, по-настоящему оригинальных, слов ни у того, ни у другого нет), а именно по-борхесовски (Пьер Менар — автор «Дон Кихота»!) переписать слово в слово. Заменив пресловутую духовность филистерскими рассуждениями и филигранным меркантильным расчётом (Акунин) или, по большому счёту, бескорыстно, но с тем большей ненасытностью залюбовавшись собственным исполнительским мастерством (Быков). У Акунина получаются мутанты, у Быкова — клоны, и Владимир Сорокин отдыхает. В романе «Эвакуатор» Быков клонирует и контаминирует знаменитые, но не лучшие образцы отечественной словесности: «Невозвращенца», «Мастера и Маргариту», «Доктора Живаго» (в книгу демонстративно включены «Стихи вокруг романа») и братьев Стругацких с поправкой на обруганного прямо в тексте автора «Б. Вавилонской» Митрофанушку Веллера. Особенно губительны, разумеется, уроки, взятые у жидов города Питера: национально-пропорциональное представительство положительных персонажей, допущенных в космический ковчег; замешенное на дурных каламбурах хохмачество (секс бывает банальным или анальным); высокопарно-бездарные разговоры о смысле жизни и о самопожертвовании вперемешку с милыми пустячками, вроде провинциальной бабуси, со вкусом цитирующей Василия Васильевича Розанова, или звездолёта в форме садовой лейки. На «фантастических» страницах (а их большинство) роман проваливается в такую бездну, что кажется, будто его сочинил не автор талантливого «Оправдания» и кондиционной «Орфографии», да и вполне качественной, хоть и вторичной лирики, а какой-нибудь непоправимо бессмысленный «турбореалист», с ног до головы увешанный погремушками от престарелого Дона Натановича Руматы.

То ли тихий ангел пролетел, то фантаст родился… Московские страницы, впрочем, весьма милы. Служебный роман — и отдельно птичий язык, на котором, используя остранение по Шкловскому, переговариваются центральные персонажи, — почти превосходен. Пока его (и тот, и другой), как лягушку дробью в рассказе Марка Твена, не «заряжают» аллюзиями на Маргариту и Лару. И, разумеется, на Мастера и Поэта. Потому что такая лягушка, ясен пень, летать способна только низенько. Тогда как космическая лейка и вовсе не фурычит. Равно как не лезет ни в какие ворота российская глубинка, куда за родной бабушкой, она же В. В. Розанов, на перекладных едет Лара, став при этом свидетельницей небольшого, но симптоматичного Чернобыля и лишь чудом спася дефективного мальчика, местного Левшу и исполненную непоказного гнева чеченскую террористку. Впрочем, в романе постоянно подчёркивается, что ни чеченцы, ни даже ФСБ ничего не взрывают: просто-напросто всё разваливается само. Бытует мнение, будто роман «Эвакуатор» плох прежде всего потому, что вырос из небольшого рассказа. Про нашего мужа, про феноменально дешёвую забегаловку в Свиблово, про журнал «Собеседник», который здесь, естественно, переименован в «Собутыльник». И, понятно, про «сентябрьский синдром»: паническое ожидание взрывов (начиная с социального) в очередной День Москвы… Что ж, это объяснение правдоподобно, но недостаточно. Ведь в случае с «Эвакуатором» мы имеем дело не с творческой неудачей несомненно одарённого и авторитетного автора, а с поразительным по своей беспомощности и безнадёжности художественным провалом. Блеск (пусть и вторичный) всего, что делает в литературе Быков, оборачивается здесь даже не треском, а пшиком. И, априори (в букеровском случае) и апостериори (в ситуации с «НацБестом») подозревая жюри литературных премий в предвзятости, чтобы не сказать в оголтелой ненависти к плодовитому и профессионально успешному автору, более того — искренне симпатизируя Быкову в его циклопических усилиях, далеко не всегда оборачивающихся сизифовым трудом, — рискну однако же заметить: на этот раз дело не в личной или клановой неприязни. Всё куда запущеннее. Похоже, это понимает и сам Быков. Иначе с чего бы публиковать ему восторженную статью о братьях Стругацких и — отдельно и особенно — о творчестве С. Витицкого? Раздающего, если кто забыл, пусть и сугубо локального значения премиальные погремушки. Но нет, высказав подобное предположение, я, скорее всего, возвёл на нашего новопрорезавшегося фантаста напраслину. Потому что человек он искренний. И восторженный. И, случается, искренне восторгающийся — и как раз статьи о том, чем он искренне восторгается, получаются у него ярче всего. И статья о Стругацких наверняка из этого ряда, а вовсе не из желания лизнуть по самые гланды ситуативно полезного человечка. Это не более чем совпадение. Правда, не любят Быкова в том числе (наряду со многим прочим) и за повышенную частотность таких совпадений. Я же, не разделяя всеобщей нелюбви, желаю Быкову поскорее проститься с дурными образчиками хорошей прозы и хорошими образцами дурной фантастики — и слово в слово переписать в следующий раз не «Ночной дозор», а «Войну и миру», сконтаминировав её с «Братьями Карамазовыми» и с «Обрывом», — и тогда всё, кроме премии, непременно срастётся.

2006

На вопрос о катастрофически упавшем качестве художественного перевода (и редактуры переводимых произведений) и его причинах, наряду со множеством частных, есть и философский, можно даже сказать, глобальный ответ: дело в том, что жизнь за последние пятнадцать лет невероятно усложнилась (диверсифицировалась), тогда как структура жизни, напротив, поразительно упростилась. Когда в городе насчитывается всего десять ресторанов, в них не попасть, но зато можно предположить, что как минимум в пяти из них замечательные шеф-повара. Когда ресторанов становится десять тысяч, заходи куда хочешь (были бы деньги), но пяти тысяч замечательных поваров там не сыщешь. Не сыщешь, не исключено, и просто пяти — двое ушли на пенсию, у третьего трясутся руки, а четвёртый и пятый подыскали себе занятие поинтереснее, поприбыльнее или полегче. Смена? Да, конечно, смена: кто-то закончил курсы, кто-то попрактиковался за рубежом, кто-то из поварят подсмотрел у старших или допёр до всего сам. Но ни пяти тысячам, ни просто пяти настоящим мастерам взяться просто неоткуда — а ресторанов уже десять тысяч, и каждый день открывают новые. И в каждом славят своего шефа (а что им ещё остаётся) и втихаря переманивают чужого, а он — такой же. Не хочешь — не ешь, и посетители едят, что дают. Если вы думаете, что в переводе дело обстоит по-другому, то вы ошибаетесь. Года три назад я участвовал в дискуссии о проблемах художественного перевода, проведённой в рамках Московской книжной ярмарки журналом «Иностранная литература» с участием Министерства культуры. О художественных проблемах рассуждали издатели и чиновники. По мнению переводчиков, все профессиональные проблемы сводились к одной-единственной: мало платят! Платят действительно мало, но это смотря с чем сравнивать. Борис Пастернак, переводя Шекспира, «намолачивал» («молотить» — это был любимый переводческий глагол) до трёх месячных маршальских жалований в сутки! Три женщины, (безграмотно) переведшие «Трёх мушкетёров», припеваючи жили с переизданий до глубокой старости. Старый питерский мафиози, «откатывая» московским редакторам и нанимая в родном городе «негров» и «негритянок», возглавлял партком и был подпольным миллионером. Средний переводчик зарабатывал как доктор наук (тоже, понятно, средний). Он и сегодня зарабатывает как доктор наук — вот только выходит это раз в семь меньше, чем раньше. Жить на такие деньги трудно.

Так ведь и писать трудно, говорили когда-то «серапионы». А переводить — что, легко? Зато сегодня неслыханно легко получить заказную переводческую работу. И получить за перевод романа столько же, сколько платят неименитому прозаику за принятый к печати роман. Но роман пишешь год, а переводишь два месяца. Вот и считайте. Прозаику платят его копейки, исходя из того, что роман разойдётся тремя-пятью тысячами экземпляров. Так оно и произойдёт (в лучшем случае), если это не бульварное чтиво и не бестселлер. Но и тиражи переводной литературы — кроме бестселлеров — точно такие же. Правда, писатель может уповать на грядущую славу, тогда как переводчику и уповать не на что — ремесло его нынче (в отличие от советских времён) не престижно. Кто в подобных условиях пойдёт в перевод? Кто-то пойдёт, но это будут либо люди, влюблённые в само занятие, либо заведомо третий сорт. Но ведь и люди, влюблённые в перевод, чаще всего оказываются переводчиками третьего сорта. Остро стоит и другой вопрос: кто в подобных условиях в переводе останется? Только тот, кому некуда деваться, тот, кто больше ничего не умеет (хотя переводит-то как раз хорошо): Анатолий Гелескул, Виктор Голышев… Едва началась перестройка, из перевода ушла целая плеяда блестящих мастеров: Евгений Витковский стал издателем (а затем — прозаиком), Владимир Микушевич — поэтом и философом, Асар Эппель, Марк Харитонов (который, правда, на поприще перевода не блистал) и покойный Андрей Сергеев опубликовали увенчанную премиями прозу, Алексей Парин раскрылся как музыкальный деятель, Григорий Чхартишвили — как Борис Акунин, и так далее. В переводческом пантеоне появилось множество свободных ниш — и их заполнили постаревшие подмастерья, которые теперь принялись выдавать себя за мастеров. Но они не мастера — они в лучшем случае заматеревшие подмастерья! В неразберихе начала девяностых заматеревшие подмастерья «освоили» зарубежные посольства, консульства и просветительские учреждения, обросли международными премиями и грантами, принялись учить молодёжь: второсортные учителя — третьесортную молодёжь; заморочили голову «новым издателям» из «комсомольского призыва» — а традиционные издательства с высокопрофессиональной редактурой рухнули все и сразу; вчерашние (а по способностям — и пожизненные) посудомойки и подносчики стали шеф-поварами и варганят теперь всеми четырьмя конечностями, что закажут, — и торт «Наполеон», и сашими, и фуа гра. И понятно, какое у них получается фуа гра… Но опять-таки: не хочешь — не ешь… И, как водилось в старину, ждут, что клиент пришлёт шеф-повару в знак уважения бутылку шампанского, потому что им, на кухне, мало платят… Самое забавное в том, что порой даже присылают. Впрочем, искусство перевода (поэтического прежде всего, но не только) было в советское семидесятилетие разновидностью эзопова языка — и далеко не худшей его разновидностью. Перевод не надо было отдавать в цензуру!!! Правда, роль цензора играл дорожащий своим местом редактор (и начальник редактора), но тем не менее. А сейчас эзопов язык не то чтобы входит в моду, но (скажем так) возможность возвращения к нему обдумывается. «Жалобу турка» («Люблю отчизну я, но странною любовью»), в конце концов, всегда можно выдать за перевод с турецкого. Или перевести с греческого роман о крушении режима «чёрных полковников». Не говоря уж о Марциале и Петронии — вот кого, пусть и переведённых, ещё переводить и переводить! Ведь, согласно известному положению, каждое поколение имеет право перевести любой шедевр заново.

Тысячи ресторанов скоро закроют. Или деприватизируют. Оставят, конечно, не десять, но пятьдесят или сто. И в пяти, а может, и в пятнадцати из них появятся замечательные шеф-повара: наша земля не оскудевает талантами. Зато ко входу в каждый (не из пятнадцати, а из ста) выстроится очередь — и с «белого» хода, и с «чёрного». По которой мы в некотором роде — вспоминая о том, что раньше всё было вкуснее, — ностальгируем. И пробившимся в ресторан подадут на фарфоровом блюде мастерски приготовленный (если повезёт с поваром) эзопов язык с зелёным горошком. А пока хавайте, что дают.

2004

В Петербурге судятся два издательства — «Лимбус Пресс» и «Издательский дом „Нева“». Предмет тяжбы — книга Ирины Денежкиной «Герои моего времени», выпущенная «Невой», как утверждают в «Лимбусе», контрафактно. По исковому заявлению «Лимбуса» тираж вышедшей ранней весной книги был арестован, затем, однако же, арест сняли ещё до рассмотрения дела в суде по факту — и сейчас «Герои моего времени» находятся в свободной продаже. В конце мая «Лимбус» проиграл дело в первой инстанции и подал на апелляцию, а «Нева» меж тем анонсировала выход ещё трёх (!) книг Денежкиной в ближайшее время. Юридическая сторона вопроса дискуссионна, и мнения экспертов, привлечённых издательствами — из Пушкинского Дома и с филологического факультета СПбГУ соответственно, — разошлись. Наибольший интерес вызывает этическая проблема, вернее, целый круг этических проблем, в который в данном случае, имеющем безусловно прецедентный характер, оказались вовлечены автор, издатели и литературные агенты. Особенно любопытна роль последних — тем более что институт литагентов у нас только складывается. Звезда двадцатилетней (на тот момент) екатеринбургской студентки Ирины Денежкиной зажглась ровно три года назад. Сборник её рассказов «Дай мне!» вышел в «Лимбусе» к финальному туру литературной премии «Национальный бестселлер», на которую рассказы Денежкиной были выдвинуты в рукописи петербургским критиком Станиславом Зельвенским, а затем сенсационно вошли в шорт-лист. Но ещё более сенсационная и вместе с тем скандальная ситуация сложилась в финале: на фоне ожидаемой (а затем и фактически состоявшейся) победы Александра Проханова с нашумевшим романом «Господин Гексоген» — а сама эта победа заранее вызвала бурное негодование «либеральной общественности» — и ещё четырёх титулованных финалистов юная екатеринбурженка не стушевалась; голоса членов жюри разделились поровну, и лишь мнение почётного председателя жюри (получающего право голоса лишь в таком случае) петербургского банкира Владимира Когана склонило чашу весов в сторону главного редактора газеты «Завтра». Что, понятно, вызвало новый взрыв негодования. Саму же ситуацию, сложившуюся в финале, описывали — с оглядкой на возраст и эффектные внешние данные Денежкиной — в терминах противостояния «красавицы» и «чудовища». «Чудовище» взяло верх, но моральной победительницей была признана «красавица». И даже благородный жест Проханова, отдавшего денежную часть премии находящемуся в заключении писателю Эдуарду Лимонову, стал куда меньшим информационным поводом, чем само противостояние. Ирина Денежкина — и, разумеется, её книга — автоматически попали в фокус общественного внимания; причём, в силу обстоятельств, исключительно благосклонного. Ирина, в полном соответствии с девизом премии, «проснулась знаменитой» — и дальше её принялись раскручивать в автоматическом режиме. Так обстояло дело на внутреннем рынке. Но прорывом на внешний (а сборник «Дай мне!» к настоящему времени издан в десятках стран, причём в некоторых из них — например, в Италии — тиражом, вполне сопоставимым с недурными отечественными продажами) Денежкина обязана исключительно «Лимбусу», а вернее — существующему при издательстве литературному агентству, одному из, если не самому успешному в России. Агентство «продвинуло» Денежкину в ведущие зарубежные издательства, организовало ей бесчисленные зарубежные гастроли, оплатило (на равных с самой Денежкиной) длительную учёбу в Англии. Рассказы Денежкиной естественно влились в один из главных потоков всемирного литературного мэйнстрима — прозу двадцатилетних, — а сама писательница стала символом отчасти как раз этого направления, отчасти — шутка сказать! — литературной России. Теперь этот успех требовалось закрепить — романом или, как минимум, сборником новых рассказов. Но роман не складывался, рассказы не писались, а мучительно выдавливались, и набралось их за три года всего несколько штук. В «Лимбусе», с которым Денежкина заключила авансовый договор на следующую книгу, с нарастающим нетерпением ждали рукопись. Но не дождались. Следующая книга Денежкиной вышла в «Издательском доме „Нева“».