Чтение онлайн

Как выяснилось впоследствии, писательница втайне от «родного» издательства провела тендер на рукопись — и наибольшую сумму предложила «Нева». Сумму несуразно большую и на внутреннем рынке не «отбиваемую». Правда, продажа прав за рубеж сулит минимизировать расходы и, может быть, даже выйти в плюс, но эти деньги достанутся не «Неве», а литературному агентству, с которым теперь сотрудничает Денежкина. Агентству, созданному бывшим литературным агентом «Лимбуса», который (-ая) наверняка и организовал тендер, а теперь, ко всему прочему, и представляет «Неву» в арбитражном суде Петербурга. Впрочем, конечно же, не собирается оставаться внакладе и «Нева». В этом издательстве существует многократно описанная практика привлечения «литературных негров», которые пишут за раскрученных авторов. А Денежкина автор раскрученный и в России, и за рубежом и в силу молодости чрезвычайно перспективный в плане дальнейшей раскрутки. Вот только не пишет она ничего или почти ничего — но это-то дело как раз поправимое. Отсюда и анонсированные три новые книги в течение одного года. За год Денежкина в лучшем случае способна написать три рассказа. Разумеется, выпуская книгу, договор на которую заключён с другим издательством, в «Неве» с оглядкой на неизбежную судебную перспективу подстраховались: рассказам Денежкиной из книги «Герои моего времени» (а то, что эти рассказы написала она сама, не вызывает сомнений), да и то не всем, а примерно половине, редакторской рукой придан вид интервью, которые писательница якобы берёт то у ближайшей подруги, то у, допустим, Сергея Шнурова (его портрет вынесен на обложку). Расчёт прост: перед нами не писательская работа (права на которую у «Лимбуса», и на них никто не покушается), а сугубо журналистская. Может же писательница по призванию и журналистка по образованию Денежкина заниматься профессиональной журналистикой? Которую мы, «Нева», и публикуем — правда, как художественную прозу, — и с нас взятки гладки. А с Денежкиной тем более. Так это или не так, решит суд. С учётом мнения авторитетных экспертов, привлечённых сторонами, и, разумеется, других привходящих обстоятельств. Строго говоря, в первой инстанции уже решил (А во второй затем перерешил в пользу «Лимбуса». А в третьей — вновь в пользу «Невы»). Денежкина автор бесспорно талантливый: врождённое чувство стиля, врождённое чувство композиции, чуткий слух, ирония. Неформальный лидер поколения двадцатилетних, отсчёт которого именно с неё и начинается. Правда, она давно не пишет, а лишь выдавливает из себя по рассказу-другому в год, но, будучи такой молодой, ещё вполне способна вернуться к литературе лет через десять-пятнадцать. А то и через двадцать. Юлия Гумён талантливый литературный агент, что она доказала, дебютировав в «Лимбусе» и чрезвычайно успешно потрудившись на благо издательства, и на свой лад доказывает теперь, работая против «Лимбуса». Тоже очень молода и к тому же благородно и даже чуточку старомодно интеллигентна. Если всё у них с Денежкиной срастётся, её личное агентство окончательно встанет на ноги. А что касается этических проблем, волнующих меня куда больше, чем правовые, а главное, бесконечно удивляющих, — так, может быть, это с моей стороны чисто старческое брюзжание?

2005

Эмигрантская парочка сочинителей Эдуард Тополь и Фридрих Незнанский, написав и выпустив несколько недурных квазиполитических детективов («Красная площадь» и др.), распалась — и уже в распаде в какой-то мере вернулась в распавшийся одновременно с «творческим дуэтом» СССР. Республики разошлись довольно мирно, соавторы, напротив, бурно разругались. Особенно неистовствовал Тополь, утверждая, в частности, что и совместные книги написал на самом деле он один, а за нынешнего Незнанского и вовсе работают литературные «негры». И это, кстати, сущая правда. Тогда как он, Тополь, как писал раньше сам, так и пишет. И это, наверное, тоже правда: Эдуард Тополь пишет сам. Только лучше бы он этого не делал. Порнографическая (вообще-то порнографической литературы не бывает, но когда особенно гнусно, это всё-таки порнография) «Россия в постели»… По-сержантски грубо будящий до поры до времени дремлющего едва ли не в каждом из нас антисемита «Любожид»… Ну и про политику… И про перестройку… И про Путина… И про всё, как говорится, в одинаковую бисову силу… И про всё с одинаковым знанием (а вернее, конечно, незнанием, что каламбурно возвращает нас к фамилии былого соавтора) предмета… И про всё с невероятной наглостью и сумасшедшим апломбом. И про всё — на «великом и могучем», отточенном до алмазного блеска на просторах и торжищах Малой Одессы, возвращаться откуда нашему «русскому Ле Карре», как он себя в рекламных аннотациях именует, наверняка не следовало. В качестве писателя не следовало — это уж на все сто процентов. Последний (увы, лишь пока последний! Контора пишет!) роман Тополя назван непритязательно: «У. е». Правда, с кричащим подзаголовком: «У. е. Откровенный роман». Кому, на хрен, нужна твоя откровенность? Но так на обложке. А на титуле полное название выглядит уже так: «У. е. Откровенный роман с адреналином, сексапилом, терроризмом, флоридским коктейлем и ядом». Особенно хорош «сексапил» в само собой разумеющемся сочетании с «откровенностью» (Хотя я был сыт своей Инной, а всё же эдаким жуиром поглядывал на эту младую, но уже созревшую поросль, явственно представляя себе, что и как можно и нужно делать с ними в постели. Они, следует сказать, довольно по-взрослому реагировали на эти взгляды — сначала, правда, с удивлением вскидывали глаза на мои седины, но затем с проникновенным вопросом заглядывали прямо в душу), но и «адреналин», пожалуй, не дюже слабже: 11 сентября арабские террористы совершили самый дерзкий и самый невероятный террористический акт во всей истории человечества. Никакие сценаристы Голливуда, сочиняющие фильмы ужасов, никакие мастера приключенческого жанра или политических триллеров… не могли ни на экране, ни на бумаге сотворить то, что Усама бен Ладен сочинил в какой-то афганской пещере, а затем осуществил руками девятнадцати камикадзе на глазах у всего мира — ошеломлённого и бессильного перед этой беспрецедентной и самоубийственной дерзостью.

Это роман, напомню. Художественное произведение. Это такой у Тополя в романе «адреналин». И «терроризм», кстати, тоже. И «флоридский коктейль», он же «яд», он же на самом деле — казус с бациллами сибирской язвы, рассылаемыми по почте. А вот со сценаристами и писателями Тополь промахнулся — налёт на башни ВТЦ они как раз предсказывали. Но ведь провидец в мире (в мире детектива, как минимум) всего один — и вы уже догадались, как его звать. К чему я всё это говорю? А к тому, что я полный мудак, дебил, идиот и прочее. Не зря меня в 56 лет выперли из конторы на пенсию — как последнюю шваль, как мусор, как выжатый лимон. Чем мы там занимались? Государству служили? Народное добро стерегли? А фу-фу не фо-фо?… Нет, мы занимаемся совершенно другим — мы обслуживаем клановые интересы и собираем компромат. На Авена, Березовского, Вяхирева, Гусинского, Дьяченко, Ельцина, Жириновского, Зюганова и так далее до конца алфавита — Чубайса, Юшенкова и Явлинского. Ах как легко сочиняются такие перечни! А уж такие романы… 56-летний подполковник ФСБ в отставке, занявшись частным сыском, впутывается… Ну-ка, догадайтесь на раз — во что? В бизнес с бандитами и с «Бэнк оф Америка» — это раз. В чеченские дела, с Басаевым и Хаттабом, — это два. В Усаму бен Ладена — это уж само собой. «Вы будете смеяться», как говорят в Одессах (Большой и Малой), но в эпилоге романа он успевает впутаться в «Норд-Ост». А когда он это успевает, можно только гадать, потому что всё свободное от Думы О Мире время он «сексапилит» всё, что шевелится, — не зря же роману предпослан эпиграф из Библии: «И нынче у меня столько же силы, сколько было тогда, чтобы воевать и входить и выходить». Подполковник ФСБ в отставке придерживается прочных проамериканских и, что уж вовсе неожиданно, произраильских взглядов. (Знаете вы таких подполковников ФСБ в отставке? Я знаю только одного — и фамилия ему Путин.) И даже американская шпионка, которую он ловит в Чечне и с которой терпит единственную осечку в постели (и которая затем гибнет в одной из башен ВТЦ), сражается за общее русско-американское дело: её внедряют в террористические структуры Чечни, а затем дают «провалиться» и отправляют в российскую тюрьму единственно затем, чтобы она поближе подобралась к «Аль-Каиде». Время от времени подполковник горестно вздыхает: он-де не допущен к главным тайнам современности и о конспирологической подоплёке происходящего вынужден только догадываться. Догадываться в лошадиную силу Эдуарда Тополя… Именно подполковник в конечном счёте убивает Хаттаба — а заодно всех своих чеченских и прочеченских недругов. Убивает в соответствии с правдой жизни или, вернее, конечно, в соответствии с правдой молвы. А она гласит, что в ходе операции с отравленным конвертом погибли и несколько «хороших парней». Но о таком Тополь, понятно, не упоминает, хотя не раз — с комичной для романиста и вдвойне комичной для рассказчика-контрразведчика серьёзностью — ссылается на авторитетные свидетельства жёлтой прессы и обильно цитирует её. (В качестве приложения к роману лишний раз воспроизведены донесения сержанта в отставке Тополя главнокомандующему Путину, публиковавшиеся порциями в желтоватых периодических изданиях, но этот вздор и упоминать не хочется.)

В годы службы подполковник был бессребреником (чуть ли не единственным во всём ведомстве, как невольно получается у Тополя), в отставке же возжаждал «у. е.». И организовал под «крышей» родного ведомства фирму «Возврат», специализирующуюся на возвращении в Россию бесхозных миллионов и миллиардов с офшорных, американских и швейцарских счетов. А почему бесхозных? Потому что владельцев счетов благополучно грохнули. Такие вот поиски Янтарной комнаты с помощью чёрной кошки, которой там нет (и не существует в природе), но которая гуляет сама по себе. В романе и вокруг Тополь приносит благодарность целому ряду генералов и полковников ФСБ за якобы предоставленную инсайдерскую информацию. Правда, чины эти проходят под инициалами и, по всей видимости, тоже не существуют в природе. Напротив, веришь благодарности, приносимой писателем «простой русской женщине», ознакомившей его с ночной жизнью Майами. Веришь, потому что реклама её антикварного магазина размещена прямо в книге. Как и реклама операторов из «Билайн». Под слоганом: Эдуард Тополь рекомендует — это такое, прошу прощения, ноу-хау. Перед нами не просто роман, пусть и на редкость слабый, на редкость паршивый. И не просто писатель, которому давно пора повесить перо на стену, а бутсу — на гвоздь. Перед нами колоритный представитель распространённого нынче типа авантюристов: уехав в Америку по израильской визе и ничего мало-мальски выдающегося не добившись и там, они восприняли перестройку и постперестройку как третий шанс, они вернулись или начали регулярно наезжать в Россию, надувая здесь щёки и хвалясь мифическими победами на Западе (но, понятно, не над Западом). Сперва они просто играли на разнице курсов (именно что «у. е.») — покупали ящик водки за два доллара и ведро огурцов за двадцать центов и угощали желающих. Желали все: бесплатным эмигрантским сыром не брезговали демократы первой волны и ренегаты всех мастей. А уж писатели… А уж журналисты… А уж тогдашние издатели… Какой-нибудь Александр Янов трындел про русский фашизм и Веймарскую Россию, какие-нибудь Вайль с Генисом и Парамонисом выдавали себя за литературных критиков, философов, кулинаров и антикваров одновременно. Какой-нибудь Тополь строчил романы… Потом «у. е.» вошла в разумные рамки. Пыль низкопоклонства осела. А эти угомониться не захотели. Или не сумели. Их встретили по одёжке (из секонд-хенда) и ещё не проводили по уму, но уже прикупили на «деревянные» главный атрибут неизбежных проводов — поганую метлу.

2003

Бо-бо, ты жив, но шапки не долой…

В минимальном наборе качеств, необходимых поэту, едва ли не главную роль играет слух: каждый пишет, как он слышит. И когда стихотворец, решив объясниться с миром, называет итоговую книгу воспоминаний словосочетанием «Я ЗДЕСЬ», в котором неумолимо слышится «П.ЗДЕЦ», и снабжает жанровым подзаголовком-определением «ЧЕЛОВЕКОТЕКСТ», в котором и «ЧЕЛОВЕКА» и «ТЕКСТ» издевательски заглушает «КОТ», ясно, что стихотворец это паршивый; кот — ещё куда ни шло, «кот» — тем более, а вот поэт — едва ли; и сама книга заранее оборачивается недвусмысленным и не подлежащим обжалованию приговором: «П. здец котёнку!» Старому котёнку, заморскому и паршивому, но всё равно п. здец, причём п. здец полный. Стихотворца зовут Дмитрий Бобышев. Живёт он в США, в графстве Шампейн, и стихи порой подписывает псевдонимом Граф Шампанский (вкус, как видите, под стать поэтическому слуху). Член Союза писателей Санкт-Петербурга. В самооценке — «соперник Бродского». Человекотекст вышел в московском издательстве «Вагриус». Книгу мне подарила издательский редактор Елена Шубина, котолюбиво заметив: «Вы уж его, Витя, как-нибудь щадяще, вполсилы…» Да хоть в четверть! Бобышевский «П. здец» заканчивается следующими словами:

Мне живо представилась длинная очередь неустановленных памятников с протянутой потомству рукой — установите! Вот — памятник Блоку, Вячеславу Иванову, Мандельштаму и Ахматовой, да и Михаилу Кузмину… Да и Клюеву, и Есенину… Даже Тихону Чурилину! Вдруг впереди всех в очередь становится Бродский. Памятник Анны Ахматовой (бронзово): — Извините, Иосиф Александрович, вас тут не стояло!

Ну как такого обидишь? Попробовал было Андрей Битов — вывел в раннем рассказе: «Этот ничем не примечательный Бобышев служил инженеришкой в какой-то конторе, мелочно обманывая начальство, хотя и трусил, но прогуливал, ходил в рабочее время в кино, пытался даже завести лёгкую связь со случайной девицей, но сробел и пожмотничал», — с обидой процитировано в«…котексте». И далее, когда соперник Бродского прорвался к главному редактору издательства с тем, чтобы на Битова настучать: «И, помимо всего, я ведь тоже ваш автор. Мои стихи отобраны для следующего выпуска альманаха, это будет мой дебют, и я хочу, чтобы читатели связывали моё имя со стихами, а не с сомнительными похождениями битовского персонажа». Ладно, свяжем имя со стихами — всё из того же«…котекста»:

Единственно твоей хозяйки ради, Кастрат любезный, я тебя пою.

Послушаем заодно и отзыв Анны Ахматовой в переложении, естественно, Графа Шампанского: Ахматова сказала: «У меня был Иосиф. Он говорил, что у него в стихах „главное — метафизика, а у Димы — совесть“. Я ему ответила: „В стихах Дмитрия Васильевича есть нечто большее: это — поэзия“». Я посмотрел на единственную свидетельницу нашего разговора: сможет ли она возвратить мне дар и запомнить эти слова? Нет, конечно, — так и стихи не запомнились, а лишь сор, из которого они выросли. Кто тут кому врёт: Ахматова — Бродскому, Ахматова — Бобышеву или Бобышев — читателю? Если бы в стихах «кота» и впрямь была поэзия, то запомнились бы и остались они. А запомнилось-то другое: действительно инженеришка, никчёмный сочинитель, мстящий талантливому, пользуя его женщин, — ситуация банальная и в своей банальности гнусная и убогая. Тебе — всемирная слава, а мне — свалка на комоде. Ах, про свалку написал тоже ты? А у меня зато «хорошие английские туфли», доставшиеся от покойного тестя, и боты, чтобы не портить обувь, и ко мне забегала твоя роковая возлюбленная… А «сука в ботах» — это не про меня, и рассказ Битова — тоже, и вообще меня хвалила сама Ахматова… Да ведь и впрямь хвалила: хорошенький котик был смолоду. Кушнера прогнала — слишком страшненький, — а Бобышева похвалила. О пресловутых «ахматовских сиротах» — это было домашнее ЛИТО на четверых: один талантлив, почти гений, другой — со способностями, третий — с проблесками, четвёртый — без, зато в ранге старосты. А первый? С ним трудно. А второй? С ним забавно. А третий? С ним потаённо. А четвёртый? Его, сам пишет, и в Технологическом институте старостой группы назначили, потому что единственный русский мужского пола. Ахматова, надо полагать, отреагировала на него точно так же… Пожилые поэты обзаводились ЛИТО не только и не столько ради заработка, но в расчёте на обожание, платоническое или как, со стороны воспитанников. Сергей Давыдов не предпочитал девочек мальчикам и наоборот, Виктор Соснора — тоже, Лариса Васильева и Александр Кушнер подбирали юношей гвардейского роста, Давид Дар — пэтэушников погрязней, и так далее. Члены ЛИТО становились и благодарными слушателями твоих стихов, и расторопными слугами (от «сбегать за водкой» до «перевезти вещи»), и по необходимости и возможности — гаремом «обоего пола» (как выразился недруг нашего кота с говорящей фамилией Марамзин, он же, кстати, и Кацнельсон), невестами, а в московском варианте — и женихами. Ахматова была стара, больна, ленива, полуопальна, ЛИТО ей пришлось вести на дому — но все его родовые признаки она у себя в «будке» воссоздала. Бродского это бесило, Рейну докучало, для Наймана стало пожизненным поприщем в статусе «ахматовской вдовы», а для Бобышева?

Талантливым людям он завидует — всем, и клевещет тоже на всех, даже на Довлатова (утверждая, будто того как писателя создал редактор — не то Харьев, не то Мордин), даже на Самуила Лурье с его и впрямь чрезмерной любовью к Бродскому. И только Ахматовой мемуарист не завидует, только на неё не клевещет, он боготворит, он посвящает ей стихи… но, право же, лучше бы клеветал… Лет Бобышеву где-то шестьдесят пять. Он ходячее пустое место. Ещё ходячее. В молодости посещал домашнее ЛИТО Ахматовой и ухлёстывал за женщинами поэтов. Пять лет назад написал об этом развёрнутые воспоминания. Сейчас напечатал. Состоит в поэтической секции Союза писателей: Гампер, Голь, Пугач, Скобло, Фоняков и так далее. Всю жизнь сочинял и, кажется, сочиняет по сей день неуклюжие вирши ненамеренно комического свойства. Кричит: «Я ЗДЕСЬ», а эхо отвечает в рифму, но эту рифму я уже привёл в начале статьи.

2003

Председатель правления Союза писателей Санкт-Петербурга прозаик Валерий Георгиевич Попов написал-таки литературные мемуары. Появление словечка «таки» в предыдущем предложении объясняется тем фактом, что и в поповской художественной прозе последних десятилетий главным — и единственным положительным — персонажем (да и рассказчиком) неизменно выступает прозаик, которого зовут Валерием Георгиевичем Поповым… Чем же нынешняя поп fiction (опубликованная, разумеется, в «Звезде») отличается от поповской fiction (регулярно публикуемой там же или — и даже чаще — в «Новом мире»)? Большим самолюбованием? Но куда уж больше. Меньшим количеством «шуток юмора»? Но они так или иначе несмешные. Именами второстепенных персонажей? Да нет, имена те же самые: Аксёнов, Битов, Бродский, Вольф, Гордин, Кушнер — и далее по алфавиту. Историями, происходящими с этими (и многими другими) людьми? Увы, и забавные (на вкус автора) истории эти Попов успел распубликовать не по одному разу. Эксклюзивность «Горящего рукава» заключается в обращении к образам детства и даже младенчества: писатель помнит победы над «ужасом бытия», одержанные аж в пятимесячном возрасте. Тоже, знаете ли, не бином Пруста, но всё-таки, всё-таки… Именно эти образы и оказываются решающими при формировании характера и в известной мере предопределяют жизненный (а для писателя — и творческий) путь, учат отец структурного психоанализа Жак Лакан и его московский адепт Олег Давыдов, — и мемуары Попова в своей бесхитростной и бесцеремонной исповедальности и впрямь представляют собой бесценный материал для анализа: «С пяти до восьми — приготовление уроков. Страдания — с восьми пятнадцати до восьми двадцати. Одно с другим не смешивать!» Такое шутливое расписание дня я составил себе тогда. И теперь так живу. Это, впрочем, уже из школьных воспоминаний. А им, как положено, предшествуют дошкольные. Главный выбор — между стремлением хорошо, от пуза, пожрать, с одной стороны, и весело провести время, с другой, — раскрывается в такой сценке: бабушка ставит на стол домашнюю буженину, а в окошко пускает солнечные зайчики предводитель дворовой ребятни: айда на улицу! Как быть? Полакомиться ещё тёплой бужениной — и айда на улицу! Потому что сразу же, как кот, я научился находить тёплые местечки, где почему-то хорошо. В художественной прозе Попов называет такие места грибными или ягодными, предупреждая, правда, что грибники ходят с ножами. Кульминационная точка в перманентном рассказе о еде тоже приходится на дошкольную пору: в голодные послевоенные годы возвращается домой с целой говяжьей ногой отец. От сценки веет уже не Лаканом, а Фрезером с Леви-Строссом… В школе у маленького Валеры поначалу не получается ничего. Ленив, да и туповат… Во дворе дела идут получше: его привечает тот самый, пускавший зайчики, заводила — сын дворника, учащий мелюзгу из интеллигентских семей (Попов-пэр — ботаник и по профессии, и по жизни; говяжья нога — это, скорее, нечаянная удача) уму-разуму. Увидев у входа в вуз вывеску «День открытых дверей», маленький Попов впервые в жизни каламбурит: «День открытых зверей!» Сын дворника благодарно смеётся; Попов осознаёт, что, когда вырастет, станет писателем.

И тут же получает ещё один важный жизненный урок. «Шляпа в шляпе!» — каламбурит, в свою очередь, дворницкий сын вслед прохожему. Тот, обернувшись, бьёт мальчишку по зубам. Сын дворника безропотно схаркивает кровь. За шутки порой приходится отвечать не по-детски, так что и шутить нужно с умом — тут же соображает малолетний писатель. Уличная наука помогает и в школе: Попов теперь выпускает стенгазету, а за это ему дают мелкие, но приятные поблажки, завышают оценки и тянут в отличники (а впоследствии — и в золотые медалисты). При том, что главный претендент на медаль своевременно отпадает, затеяв какую-то коллективную хулиганскую выходку. В которой Попов, к счастью для себя, не участвует, — он в это время сочиняет стишки в очередную стенгазету. Запомним и первое обстоятельство, и второе. Соредактор стенгазеты (привет соредакторам «Звезды» Арьеву с Гординым) знакомит Попова с похабным стишком «Пошла я раз купаться» — и, услышав это чудо высокой поэзии, Попов в отчаянии рвёт собственные идеологически выдержанные вирши. Ну да не беда, подмигивает ему циничный соредактор, ты ведь наверняка помнишь их наизусть. Так что давай диктуй! И поэт Попов диктует. Стихи он позже забросит (литконсультант скажет Попову: «Иные пусть пишут, только б не пили. А ты лучше пей!») и перейдёт на прозу, а вот благоприобретённый навык останется на всю жизнь: С присущей мне прилежностью и ловкостью, появляющейся, впрочем, весьма лениво и изредка, я выучился писать как надо. Правильно, как было там принято (то есть вопреки всякой правильности), себя вёл — и через год вышел в старосты. Тениям ни к чему это, у них срывы, запои — а мне в самый раз! Многозначительны и — по Лакану — глубоко символичны и описываемые обстоятельства потери невинности на квартире у некоего Марамзина (был такой в Питере третьеразрядный сочинитель — детский писатель-порнограф! — бесследно сгинувший в парижской — под Синявским с Розановой — тусовке): Почему я должен был с ним идти, я не понял, но противиться его энергии мало кто мог. Мы пришли в красивый зелёный двор на Литейном. Большие окна квартир были распахнуты. Какой был вечер! У него оказались две комнаты с балконом на третьем этаже вровень с деревьями. Нас действительно встретила высокая, слегка сутулая, хмурая девушка. Как он такую мог к себе заманить? — Ага! Друга привёл! — произнесла она мрачно и как-то многозначительно. Литературная невинность, впрочем, была потеряна хоть и с подачи того же Марамзина, но, скорее, в той трусоватой стилистике, в какой ранее был устранён конкурент на единственную золотую медаль в школе: Вскоре в моей комнате на Сапёрном, на втором этаже, над аркой, собрался народ. Мы приглашали всех каким-то хитрым способом: мол, сам, что ли, не понимаешь, о чём речь? Было человек семь, примерно одного с нами статуса; все уже писали, но никто ещё не печатался.

Шли глухие разговоры на тему, потом вдруг распахнулась дверь и вошла мама: «Ребята, что вы делаете? Вчера я виделась с Васей Чупахиным (другом семьи), он сказал, что опять сажают!» Потом позвонил из Токсово, с дачи, Битов, говорил настолько глухо и отрывисто, что и нам стало страшновато. Мы ничего ещё не сделали и даже не подписались, но всё уже грохотало вокруг нас: откуда стало известно? Впервые в жизни, и именно по этому случаю, мы удостоились встречи с высоким литературным начальством: помню Гранина и Кетлинскую. Они говорили примерно то же, что и моя мать: ребята, не губите себя. Марамзина почему-то при этом не было, и без него как-то это всё постепенно размазалось. До конца пошёл один Марамзин. Предыстория, как её излагает Попов, такова: молодёжи устроили литературную учёбу. Ораторствовал какой-то нудный старик. Марамзин послал его на х… Публично. После чего собрал друзей, чтобы они подписали письмо в поддержку его дерзкой и дикой выходки. Но Валера Попов уже сочинял стенгазету… Из детства, пропустив юность, мы вслед за нашим героем запрыгиваем в профессиональную литературу. В тот самый трамвай, который из глубины вагона кажется переполненным (а значит, езжай дальше, не останавливаясь!), а из толпы на остановке — пустым. Попов попал на подножку Союза писателей в двадцать семь лет — и всего-то через ещё тридцать пять сумел эту некогда могущественную, а потом изрядно обессилевшую организацию возглавить. Обессилел он и сам — как писатель — годам так к сорока пяти, взяв в этом отношении пример ещё с одного персонажа воспоминаний — Андрея Битова. И старательно, хоть и безуспешно, пытается взять пример с почётного председателя ПЕН-клуба и в другом, в главном: «Какой-то свой метод надо создавать!» Это понимал и Битов. И постепенно создал себя, безошибочно вычислил. «Надо строить не только буквы, но и людей!» И с годами вторая часмть этой фразы была для него всё важней: это то, что даёт ощутимые результаты, славу и вес. Писателя читают и оценивают только один раз, а дальше уже он должен делать себя другими средствами, более простыми и действенными. Он это понял раньше и глубже всех нас. И ему, с его могучим, я бы сказал, зверским характером, это прекрасно удавалось и удаётся. Людей строил, если вы помните, ещё сын дворника на Сапёрном. Построил — получил в зубы от прохожего (читай — от начальства) — и давай строить малолеток дальше. Получил в зубы и Битов — от Попова. И, понятно, Попов — от Битова. Дрались они белую ночь напролёт. И, подравшись, ещё сильнее зауважали друг друга (Попов — Битова, это уж как минимум). А начальство их не било. И не бьёт. Потому что они про него (и с ним) не шутят. «Звезда» выложила в Сеть только первую (майскую) часть мемуаров, так что я вроде бы и не знаю, о чём там, после Марамзина и Битова, речь пойдёт дальше. А я знаю! О Довлатове, которому, по всегдашнему мнению Попова, повезло дважды — во-первых, уехать; во-вторых, умереть. О Бродском, которому повезло точно в том же смысле (вернее, в тех же смыслах). О кореше Кушнере, который никуда не уехал и доживёт до ста, а пишет, пожалуй, не хуже иного нобелевского лауреата. Да что там — иного! Не хуже Бродского! А может, и получше. Вот и он, Попов, пишет не хуже Довлатова… О журнале «Звезда», в котором их с Кушнером печатают. О «Новом мире», где тоже работают славные люди. Хотя нет: про «Новый мир» Попов напечатает в «Новом мире».