Чтение онлайн

Гостьей нынешней ММКВЯ стала Франция; вот ею-то мы давайте и займёмся. С французского переводили все лучшие русские поэты — от Батюшкова и Пушкина до Анненского и Пастернака. И классики перевода — от Лозинского и Бенедикта Лившица до Вильгельма Левика и Сергея Петрова. И живые классики — взять хоть Анатолия Гелескула и Владимира Микушевича. Но сейчас «на французской волне» звучит сплошной Рабинович. Подготовил и частично перевёл наиболее полные в России по составу и комментариям тома стихов и прозы Гийома Аполлинера (1994, 1999, 2002), Жака Превера (1994), Поля Верлена (1999), Поля Валери (2000), Жана Кокто (2000, 2003), двухтомник Эжена Ионеско (1999). Подготовил к изданию и откомментировал книгу Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак» в серии «Литературные памятники» (1997). В 2000 г. в серии «Азбука-классика» издательства «Азбука» вышло полностью подготовленное и переведённое двуязычное издание стихотворений Гийома Аполлинера «Мост Мирабо». Перевёл с французского книги: «Беседы с Дмитрием Вячеславовичем Ивановым» (1999), «Гниющий чародей. Убиенный поэт» Г. Аполлинера (2002), «Собиратель теней» Жан-Мари Ле Сиданера (2002), «Парижский прохожий» Л.-П. Фарга (2004), «Стихотворения I–III» Мишеля Деги (2004), «Нежный обман» Колетт Ламбриш (2004), а также четыре книги Жана Бло….Подготовил к изданию книгу прозы Сирано де Бержерака (2001) и две поэтические антологии — «Умственный аквариум» (из поэзии и прозы бельгийского символизма) и «Поэзия французского сюрреализма» (обе — 2003). В 2005 г. в связи со 150-летием со дня рождения подготовил и откомментировал юбилейную книгу стихотворений Артюра Рембо. В том же 2005 г. в издательстве «Наука» открыл антологией «Проклятые поэты» новую серию «Библиотека зарубежного поэта». Среди переводов для детей с французского переведены книги «Бретонские баллады» (1995), «Бретонские сказки» (2005), трёхтомная антология французских стихов для детей «Поэзия вокруг нас» (1992–1993)…В 2005 г. вышла первая книга из серии «Стихи французских поэтов для детей». Значительная часть стихотворных переводов опубликована в учебниках французского языка и хрестоматиях по французской литературе, — пишет о себе в автобиографической справке Рабинович — и пишет, кстати, безграмотно: что это за полностью переведённое двуязычное издание, что это за дети с французского, что это за «среди переводов переведены», чьё это 150-летие, уж не собственное ли (как вытекает из синтаксической конструкции), он в 2005 году отпраздновал? И если наш Рабинович испытывает такие трудности, сочиняя по-русски (и сочиняя такую безделицу, как биобиблиографическая справка на самого себя), то как же он переводит Карузо, Паваротти и Хворостовского? Виноват, как напевает Верлена, Рембо и Аполлинера? Не говоря уж о том, какие пишет к собственным переводам из них «научные» комментарии? «Французского» Рабиновича зовут Михаилом Неновым. «Яснов, понятно, псевдоним. / А что скрывается под ним, / Ещё написано на роже / И кое-где пониже тоже», — гласит эпиграмма четвертьвековой давности. Скромный выпускник вечернего отделения филфака ЛГУ (специальность: русский язык и литература) и мой земляк, он лет до сорока пробавлялся именно что переводами с чечено-ингушского на сберкнижку, как это тогда называлось; а в его конкретном случае — с молдавского и с нанайского; сунулся было в англистику, но, переведя одно-единственное стихотворение Томаса Мура «Му Lesbia has a beaming еуе» («Глазок у Лесбии лучист», — вывела недрогнувшая рука), заслуженно вернулся восвояси, к нацменам.

Но тут разразилась перестройка; открылись окна возможностей — и по-настоящему талантливых людей из поэтического перевода её вольным ветром выдуло. Остались графоманы, и встрепенулись хитрованы. Яснов встрепенулся не в последнюю очередь и потому, что один за другим умерли два главных отечественных специалиста по французской поэзии — Самарий Великовский и Морис Ваксмахер, которые доморощенных Рабиновичей к репертуару Карузо на пушечный выстрел не подпускали. А тут, когда нахальство ушло, — самое время петь во всё воронье горло! И жрать деликатесный сыр, пока морда не треснет… В 2003 году Яснов стал лауреатом премии как раз имени Ваксмахера. Как он переводит? Количество (см. выше) само по себе говорит о качестве. Но если вам нужны примеры, приведу один, причём не из случайных, — именно это стихотворение Рембо в собственном напеве (есть и классический перевод, но Рабиновичу до него нет дела: взяв оттуда всё, что смог утащить, он постепенно, но неотвратимо вытесняет его из авторских сборников и антологий) Яснов включил в авторскую подборку избранных переводов (общим числом в три штуки), снабжённую соразмерно лаконичной автобиографической справкой, фрагменты которой приведены выше.

Вот привокзальный сквер, покрытый чахлым ворсом Газонов, здесь всему пристойность придана: Сюда по четвергам спешат мещане на Гуляние, мяса выгуливая с форсом.

Что за хрень? Какие такие мяса? Как может — кроме как у Рабиновича, осваивающего репертуар великого Карузо, — появиться в русском стихе уродливый анжамбеман мещане на, не говоря уж о том, что и зарифмован он с придана — в несвойственной нашему языку пассивной конструкции. Да и ворс на пару с форсом — это, прошу прощения за мой французский, моветон!

Фальшивит музыкант, лаская слух рантье; За тушами чинуш колышутся их клуши, А позади на шаг — их компаньонки, те, Кто душу променял на чепчики и рюши.

Первая строка комически храпит (хрантъе), вторая — отчаянно шепелявит (Рабиновичу кажется, будто это раскатистая рулада), в третьей — вновь уродливый анжамбеман, и на сей раз — со сдвигом, похожим на подпоручика Киже (компаньон Ките), в четвёртой — вновь сплошные «ч» и «ш»: одним словом, фальшивит не аккомпаниатор, а исполнитель.

Довольный буржуа сидит в кругу зевак, Фламандским животом расплющив зад мясистый.

Здесь даже на рифму смотреть не надо — и так ясно, что галиматья. Зад, расплющенный животом, это уже не по-фламандски, а по-голландски — не Рубенс, а Босх в Саду Страстей, — а ведь голландский так похож на идиш! Мяса были ни к чему и в первой строфе, но если уж они появились там, то от эпитета мясистый лучше было, пожалуй, удержаться. Однако Рабиновича уже понесло:

Я тоже здесь — слежу, развязный, как студент, За стайкою девиц под зеленью каштанов. Им ясно, что да как; они, поймав момент, Смеются, на меня бесцеремонно глянув.

Смеются на меня — как это хорошо, как это звонко, а главное, как это по-русски! Что, не там стоит запятая? Запятая, говорил Маяковский о стихах, не спасает. Карузо спел: Улучив мгновенье, Яснов откликнулся: Поймав момент; вот именно — поймал момент и откликнулся. Бесцеремонно глянув в классический перевод и в иноязычную партитуру. Так Рабинович поёт, когда он в голосе. По собственному ясновскому мнению, в голосе. В котором он бывает, очевидно, не всегда (как все мы грешные), зато поёт — см. вышепроцитированную справку — всегда. Поёт без умолку. Поёт без удержу. Поёт без оглядки. Вот и получается, что и Карузо плохой певец, и Паваротти — плохой певец, и Хворостовский — плохой певец, — а вы ещё не слышали ясновского Доминго! Вы ещё не слышали ясновскую Каллас! Вы ещё на его детских утренниках не бывали! Вы даже не представляете себе, как вам повезло. Разумеется, Яснов — он не один такой, хотя «по французской поэзии» сейчас самый главный. Любителей напеть на свой лад — и незабесплатно — репертуар Карузо хоть ложкой ешь. Правда, есть их всё же уместнее другим столовым прибором. Для начала расплющив его фламандским животом.

2006

В последнем романе Виктора Пелевина герой-протагонист одержим числом 34, а герой-антагонист (носящий говорящую фамилию Сракандаев и представляющий собой злобную карикатуру на писателя Владимира Сорокина: срака = сорока) — числом-перевёртышем 43. Не только два персонажа, но и означенная пара чисел борются не на жизнь, а на смерть и в конце концов уничтожают друг друга, как Пересвет и Челубей. Роман так и называется «Числа» — и что-то в этом, согласитесь, есть. Особенно когда вспомнишь ещё один в какой-то мере актуальный арифметический парадокс: пресловутым шестидесятникам сейчас по (или под) семьдесят, а так называемым семидесятникам — по (под) шестьдесят. И ненавидят они друг дружку ничуть не меньше. Конечно, с ярмарки едут и те и другие, да и приезжают помаленьку туда же, куда и все остальные, — но разными темпами, в разном настроении, а главное — разными транспортными средствами. Одни — чуть ли не в карете, другие — если и в карете, то разве что «скорой помощи», со старенькой, но перманентно пьянущей санитаркой и доктором-недоучкой из петербургских грузин. Иные — кто хоть как-то держится на ногах — и вовсе собственным ходом. Недавно пронёсся слух: пост министра культуры в новом правительстве получит знаменитый шестидесятник: не то Владимир Войнович, не то Василий Аксёнов. Как раз в те дни позвонил мне поэт-семидесятник Виктор Ширали, уже много лет выбирающийся из дому лишь на похороны ровесников. Попросил помочь напечатать статью о собственном творчестве. Для этого нужен повод, возразил я. Повод есть, возликовал Виктор, мне исполняется шестьдесят! Я пробил ему в одной из городских газет две машинописные страницы. Шестидесятилетние семидесятники умирают, болеют, пропадают в неизвестности, пытаются выпустить первую — и уже заведомо никому не нужную — поэтическую книгу. Семидесятилетние шестидесятники меняют машины, евроремонтируют квартиры и в очередной раз становятся отцами, а если с кем-то из них этого почему-то не происходит, значит, он в годы реформ сменил, наряду с идеалами, не только жену, но и сексуальную ориентацию. Как тебе, блин, в твои 67 (пелевинское число, переворачивающееся — и непременно перевернётся — в 76) не надоело писать в столбик, спрашивает у Александра Кушнера интервьюер. «Есть поэты романтического склада, рассчитанные (так! — В. Т.) на короткую жизнь…, — отвечает тот. — Есть другие: Гёте, Тютчев, Фет, Пастернак…, для которых главное — поэтическая мысль…». И, наверное, поэтому всё так затягивается… Тут же, впрочем, и затянувшаяся на десятилетия заветная поэтическая мысль:

Стихи проникнуты ностальгией по отменённой цензуре (Мы так её пинали, ненавидели,\Была позором нашим и стыдом,\Но вот смели — и что же мы увидели?\Хлев, балаган, сортир, публичный дом), датированы 2002 годом и, судя по всему, представляют собой отклик на мою книгу «Похороны Гулливера в стране лилипутов». Но кто ж тебя, недотыкомку, научил сравнивать упыря с гиеной — Гёте? Тютчев? Фет? Пастернак? Да и рифмовать патлатыми со взглядами тоже… Семидесятник Ширали был изрядным потаскуном, но барышень своих «снимал» на Невском или в «Сайгоне». А скажем, шестидесятник Леонид Жуховицкий (недавно опять видел его на телеэкране) переписывался на страницах журнала «Юность» с тысячами воспитанниц ПТУ, рассказывая им о преимуществе платонической любви, — каждая вторая от него «залетала», а на каждой пятой он на определённый срок (пока ей не исполнялось двадцати) женился. Наверное, поэтому у семидесятников сейчас так мало, а у шестидесятников по-прежнему неприлично много поклонников и поклонниц. Среди талантливых семидесятников хороших людей нет (а если были — ушли в священники, как Борис Куприянов, уехали в Израиль, как Елена Игнатова, или сошли с ума — фамилии в данном случае опущу), а вот порядочные встречаются. С талантливыми (конечно, в прошлом талантливыми; впрочем, это уточнение уместно в обоих случаях) шестидесятниками дело обстоит ровно наоборот: Евтушенко человек славный, а Вознесенский — тем более. Однажды именно Вознесенский (по просьбе Татьяны Гнедич) вызволил из московского вытрезвителя того же Ширали, и, кстати, именно он настоял на недавнем присуждении премии «Триумф» петербургской семидесятнице Елене Шварц. А вот семидесятнический премиальный сюжет. В начале перестройки несколько моих ровесников затеяли литературную премию (присуждённую в итоге один-единственный раз). Название у премии было: Державинская. И кандидат на неё имелся: поэт-семидесятник Олег Охапкин. Спор шёл только о сумме премии: 500 долларов или 1000? Спор чисто схоластический — ведь у организаторов не было ни цента. Победила точка зрения покойного Виктора Кривулина, настаивавшего на тысяче. И вдруг — о чудо! — деньги нашлись. И вручил их Олегу в торжественной обстановке как раз Виктор. И тут же забрал себе пятьсот, которые Охапкин, оказывается, задолжал ему ранее. А вот — шестидесятнический. Звонит устроителям премии «Антибукер» Резо Габриадзе и клянчит 12 тысяч долларов, уверяя, будто помирает с голоду. Как же так, Резо, ты же месяц назад получил «Триумф» (сейчас это 50 тысяч, но и тогда были 25)? Ах да, забыл… В тот год я возглавлял антибукеровское жюри по критике и публицистике. И меня уговаривали дать премию за книгу мемуаров Андрею Вознесенскому. А для начала — хотя бы прочитать эту книгу. Уговаривали так: «Ты хоть полистай, он там, кстати, восторженно пишет о твоих переводах из Одена!» Ну, это, знаете ли, ещё не повод…

Вознесенский в итоге снял свою книгу с пробега — регламент не позволял, но мы его уважили. Снял, по-хорошему подражая главному из шестидесятников — Александру Солженицыну, просьбу которого мы удовлетворили тоже. Хотя, как сказал я на тогдашней пресс-конференции, Солженицын публикует свои тексты всё же не на скрижалях Завета, а на страницах «Нового мира», и исключение делается только за былые заслуги. А премию мы в конце концов присудили семидесятнику Олегу Давыдову за памфлет «Демон Солженицына», да ведь не все премии в нашей стране присуждаю я… Есть ещё межеумки, которых принято называть «почтительными семидесятниками», — по возрасту они тяготеют к младшей (оцените иронию, заключённую в этом определении!) группе, но всю жизнь прислуживали старшим — конкретным представителям старшей группы и всему шестидесятничеству как формации. Это уж и вовсе дрянь-человечишки; сегодня их выгнали отовсюду, кроме «толстых» журналов, где им и место. Кое-кто окопался в детской литературе или ушёл в мелкий бизнес ещё откровеннее. И фамилии у них как собачьи клички: Кружков, Яснов и т. п. Как правило, эти люди, в отличие как от шестидесятников, так и от семидесятников, не пьют и не курят: привыкли держать во рту поноску… или что положат… Есть младшие шестидесятники — допустим, переводчик Рильке с немецкого на одесский и большой специалист по возвращению русских художественных ценностей на Запад дипломатической почтой Сракандаев… виноват, Пелевин меня попутал. Впрочем, в романе Пелевина «Generation „П“» фигурирует персонаж по фамилии Азадовский… Читателя, очевидно, шокирует причисление к шестидесятникам — да ещё на первых ролях — Александра Солженицына. Он ведь человек военного поколения, прошёл через лагеря и вполне способен по-чапаевски срезать любого шестидесятника — хоть того же Войновича, давнего своего хулителя: это ничего, Петька, что ноги у меня грязнее твоих, я ведь и годами постарше! А вообще-то он, конечно, шестидесятник — и чем дольше живёт и пишет, тем это становится однозначнее. А Бродский? Кем был Бродский — шестидесятником или семидесятником? «Думайте сами, решайте сами» — как это звучало в популярной песенке тех приснопамятных лет, тех допотопных времён. У семидесятников с самого начала не было шанса: их придавил (а возможно, и раздавил) застой. У шестидесятников был — в хрущёвскую оттепель, — и они успели подсуетиться. И в Горбачёвскую оттепель они успели подсуетиться опять. И оттёрли придавленных семидесятников: вас, мол, тут не стояло. А вас зато стояло! На карачках! Стояло, лизало, сосало. Ловило свой кайф. Умер поэт-семидесятник Владимир Нестеровский — поэт плохой, но подлинный. Исполнилось шестьдесят Ширали, да и Охапкину тоже. В Союз писателей вступила Тамара Буковская. В очередной раз «развязал» Геннадий Григорьев.

У шестидесятников тоже всё хорошо. Едут с ярмарки на дамском велосипеде, как Кушнер. Пишут стихи, как Найман. Пишут прозу, как Битов. Хотя, прошу прощения, сейчас Битов как раз пишет стихи, а Найман — прозу. Похоже, я подустал и перестаю отличать овец от козлищ, а главное, нигде не вижу овец… Я ведь и сам, знаете ли, еду с ярмарки — еду, как проездил всю жизнь, на «бомбиле». А тут — пробка! Но и спешить мне, пожалуй, некуда.

2004

О литературных премиях надо судить не по провозглашённым намерениям организаторов, а по результатам. По плодам их узнаете их. К этому и призывает генеральный директор свежеиспечённой «Большой книги» г-н Урушадзе. То есть ликовать можно (и нужно) уже сегодня, а с возражениями лучше подождать несколько лет, пока премия не «устоится». Ну или как минимум год — пока не объявят имена трёх первых лауреатов, в одночасье превратившихся в рублевых миллионеров. Милостью Литературной академии, специально по такому случаю созываемой, циклопическими трудами экспертов, переборчивым вниманием номинаторов, неслыханной щедростью спонсоров… Номинаторов я, впрочем, упомянул зря. Авторы опубликованных книг обладают правом самовыдвижения. Рукописи выдвигать тоже можно, но уже не самому; значит, авторам рукописей придётся прибегнуть к перекрёстному выдвижению. Как вы думаете, какое количество книг (в том числе и изданных за собственный счёт) и рукописей будет в конечном итоге выдвинуто? Сколько в стране и «за бугром» безнадёжных литературных посредственностей, сколько хронических графоманов, сколько, наконец, клинических сумасшедших? И какой ажиотаж царит сейчас в их кругу — в творческих союзах, на сетевых форумах, в специальных медицинских учреждениях со щадящим режимом? По моим скромным прикидкам, на соискание задуманной именно таким образом премии будет подано от нескольких десятков (тысяч) до нескольких сотен тысяч заявок. И это не преувеличение. На одном из сайтов, размещающих стихи, причём не бесплатно, а по десять долларов с носа, «опубликовались» пятьдесят тысяч стихотворцев. В каждое издательство ежедневно поступают самотёком десятки (а с повсеместным распространением электронной почты — и сотни) романов и повестей, художественно-документальных исследований, мемуаров и прочей лабуды, подлежащей рассмотрению на конкурсе «Большой книги», согласно её уставу. И это — в девяноста девяти случаях из ста — без малейшей надежды на успех в виде публикации со стандартным гонораром в триста-четыреста долларов. А тут светят сто, семьдесят пять и пятьдесят тысяч долларов соответственно — кто не подсуетится? «Любая премия — лотерея», — внушают нам (хотя это и не так), так почему бы не приобрести билет? Особенно если его дают даром. Конечно, главный приз лотереи, как сказано в «Осени патриарха», неизменно достаётся президенту страны. А невинных мальчиков, как бы случайно извлекающих нужные для этого жребии из корзины, потом ликвидируют как лишних свидетелей. Но мы живём, слава богу, не в Латинской Америке, и, главное, президент у нас ничего не пишет. Или всё-таки?.. Это многое, если не всё, объяснило бы в новой премии, но всё же, будем надеяться, это не так. Как выдерживают вал рукописей, поступающих самотёком, издательства? Фильтруя базар. Детское издательство не рассматривает «взрослой» литературы, научно-популярное — художественной, и так далее. Рукописи поступают на рассмотрение ридерам, имеющим чёткое представление о творческих и коммерческих предпочтениях в узком секторе, целевой аудитории, формате (или неформате), жанре и прочих скучных вещах. Причём халтурящих, сшибая лёгкую, хотя и маленькую деньгу, ридеров (в «Большой книге» они называются членами Совета экспертов) издательство быстро «вычисляет» и от них избавляется. Остальные трудятся, выискивая жемчужные зёрна, — и, бывает, находят. После чего «жемчуг» подвергается дальнейшему скрупулёзному исследованию на предмет публикации.