Чтение онлайн

«Большая книга» декларирует отказ от идейных, жанровых и установочно-художественных предпочтений. То есть эксперты должны добросовестно читать всё подряд, ориентируясь исключительно на собственные вкусы и пристрастия! И даже если этих экспертов будет всего несколько сотен (надо бы несколько тысяч, но такого количества знатоков литературы в стране просто нет), сведение совокупного мнения всё равно станет делом организаторов, которые наугад — или по знакомству — ткнут пальцем в две-три книги (или рукописи), не принадлежащие «признанным мастерам пера», и исключительно для приличия введут их в лонг-лист. Чем сведут значение всего широко разрекламированного (но, как показано выше, нереализуемого) открытого конкурса к смехотворному минимуму. А анонимность всех решений (почему-то декларируемая как «полная прозрачность») поможет спрятать концы в воду — но никак не более того. Итак, мы получаем сформированный организаторами (по одним им известным соображениям) лонг-лист, поступающий на рассмотрение стоглавой Академии во главе с Даниилом Граниным и Эдвардом Радзинским. Члены которой опять-таки будут голосовать анонимно. Вернее, полуанонимно: организаторы будут знать, за кого и как проголосовал каждый, а широкая публика — нет. Более того, в наспех собранную невесть кем и невесть по какому принципу Академию можно заранее ввести десяток-другой людей, которые «подарят» голоса Оргкомитету. Я не утверждаю, что так оно и будет, — я задаюсь вопросом, что именно в уставе и других документах премии этому препятствует? Весь премиальный (и, разумеется, не только премиальный) опыт доказывает: если оставлена законодательная лазейка для коррупции, то ею — скорее рано, чем поздно, — воспользуются. То есть лауреатов опять-таки назначат. Назначат те, кто рулит премией. Кто на самом деле рулит премией, неизвестно, да, строго говоря, и неинтересно. И уж тем более неинтересно, кого эти безымянные рулевые — руководствуясь никому не ведомыми соображениями — назначат лауреатами. Что-то, правда, подсказывает, что рублевыми миллионерами будущие лауреаты являются и до её получения. О вкусах не спорят. Литературный вкус подобен музыкальному слуху — или он есть, или его нет. О литературном вкусе тех, кто на самом деле рулит премией, можно составить опосредованное впечатление по именам сопредседателей Академии и по названию «Большая книга», представляющему собой ошибочный перевод латинского словосочетания opus magnum (главный труд). «Большая книга» — выражение ироническое, и употребляется оно главным образом для обеспечения комического эффекта: «Большая книга анекдотов» и т. п. Сам г-н Урушадзе говорит о «Главной книге», что было бы, конечно, удачнее, но в официальном-то названии фигурирует «Большая». Название это, сообщают нам, придумал известный писатель, близкий к организаторам и, напротив, далёкий от какой бы то ни было державности. От себя добавлю, что этот писатель только что выпустил сборник ранее не публиковавшихся юношеских повестей «премиальным объёмом» свыше 10 печатных листов — зря, что ли? Вот вам и третий лауреат. А что касается первого и второго, то их «выявят» позднее — как политического «преемника» и его «дублёра».

И всё-таки — почему «Большая книга», а не «Главная»? Чтобы замаскировать «державность», одновременно намекнув на неё одновременным подмигиванием обоими глазами, — что ж, это вполне современно. Но и с державностью «Большой книги» проблемы — большие и (не боюсь, а, наоборот, надеюсь) неразрешимые. Потому что «Большая книга», скорее всего, задумана как реинкарнация Сталинской премии по литературе — первой, второй и третьей степени. Конечно, денежное содержание Сталинской премии было меньше, но лауреат с лихвой «добирал» благами, привилегиями, льготами, тиражами… И главное, знал, кому высочайшей наградой обязан — товарищу Сталину. И из года в год по всей стране шёл всесоюзный и всесезонный поиск талантов под личным присмотром Вождя Всех Народов; под его же присмотром шли обыски, аресты, суды, бессудные расправы и казни, но и всесоюзный и всесезонный поиск талантов шёл тоже. Отстраивалась литературная вертикаль. Идея если не заменить, то на практике подменить бессильный, в отличие от сталинских времён, Союз писателей Советом экспертов, а Комитет по Сталинским премиям — Литературной академией сама по себе неплоха, но у неё три не подлежащих устранению недостатка: 1. Путин — не Сталин: он литературой не интересуется, литературу — с точностью до каждого опубликованного рассказа — не знает, литературу не любит, литературе идеологического значения не придаёт; телевидению придаёт, а литературе нет — и, кстати, он в этом прав; 2. Путин — не Сталин: пресловутые вертикали он выстраивает для порядку; выстраивает видимость вертикалей — и забота о порядке на этом заканчивается; 3. Путин — не Сталин. Распространив принятую в цивилизованном обществе презумпцию невиновности на вдохновителей и организаторов новой премии, предположим, что она и впрямь преследует благие цели (и декларируемые, и подразумеваемые, и даже тайные — типа дать хорошо заработать хорошим людям, — но всё равно благие). Но не надо быть дельфийским оракулом и тем более не имеет смысла ждать несколько лет или хотя бы год, чтобы с уверенностью констатировать: «Большая книга» — это большое недоразумение.

2006

Литературные премии надоели всем и каждому. Кроме, разумеется, тех, кто их получает. С присуждающими премии дело обстоит сложнее: одним надоело, другим нет, у кого-то кончились деньги, у кого-то откуда ни возьмись появились, третьи — вроде академиков АРС'С — и вовсе блефуют, отгружая бочками лишь собственные благословения, цена которым — копейка в базарный день. Четвёртые — здесь отличается за счёт налогоплательщика питерский воевода писсволочи Валерий Попов — «пилят» премиальные денежки на своих, а если уж наградят кого-нибудь со стороны, то непременно потребуют с лауреата «продолжения банкета» на всю сумму. Пятые… Скажем, премию «Ясная Поляна» торжественно вручили Анатолию Киму. Основания самые серьёзные: именно Ким эту премию придумал и «привёл» главного спонсора. На литературный процесс премии не влияют ввиду отсутствия оного (да и само обсуждение премий в печати есть не более чем имитация напрочь отсутствующего литературного процесса). Не влияли до недавних пор и на продажу книг в магазинах — или, напротив, влияли по принципу антирекламы: всем было известно, что отмеченную той или иной премией книгу заведомо невозможно читать. Ситуация в корне изменилась пять лет назад с появлением премии «Национальный бестселлер», которую начали присуждать ответственно и открыто, а главное, за действительно интересные произведения. Тиражи книг, отмеченных «Национальным бестселлером» (а порой и всего-навсего попавших в шорт-лист), вырастают в разы. И не просто тиражи — но и фактические продажи. На первых порах успех «НацБеста» пошёл на пользу и «Русскому Букеру» — по аналогии. Улицкую (Букер-2002) раскупили. Рубена Гальего (Букер-2003) раскупили. Василия Аксёнова (Букер-2004) раскупать не стали, но как бы в компенсацию за неудобочитаемость отмеченных премией «Вольтерьянцев и вольтерьянок» назначили на следующий год председателем букеровского жюри. И Василий Павлович, поплевав на ладони, закусил удила… Оглашённый 7 октября шорт-лист «Русского Букера» вызвал столь единодушное возмущение, что не прибавишь и не убавишь. Требования прекратить это позорище звучат с разных — и самых неожиданных — сторон. Ситуация, однако, далеко не столь проста, как кажется в первом приближении, — потому что, судя по всему, это позорище и впрямь вот-вот прекратят. В одной из лучших повестей букеровского лауреата Владимира Маканина «Медленная река с быстрым течением» (премию «за лучший роман» он получил за средней величины и качества рассказ, но это так, к слову) герой одновременно узнаёт о том, что его жена а) изменяет ему налево и направо; б) умирает от рака. «Изменщицу» надо гнать, умирающую — жалеть. Пребывая в раздвоенных чувствах, герой постепенно сходит с ума. Нечто похожее происходит сейчас и с Букером, или, вернее, «Букером — Открытая Россия», как он сейчас называется (О том, Букеровский комитет вышел из интересного положения с «Открытой Россией», — в статье «Апогей нуля»).

«Открытая Россия» — это Ходорковский. Ходорковского добивают. Как раз накануне оглашения шорт-листа в офисах благотворительной организации «Открытая Россия» прошли обыски. У Букеровского комитета (председатель Игорь Шайтанов) есть все основания списать собственное блядство на неизлечимую болезнь. И улечься в гроб верной женою русского романа. Которому, подобно маканинскому герою, останется разве что сойти с ума. Напомню, что председателем нынешнего букеровского жюри стал прошлогодний лауреат премии Василий Аксёнов, удостоенный награды в $ 15 ООО за роман «Вольтерьянцы и вольтерьянки». Оценивая это лауреатство и этот роман, критика осторожно писала, что перед нами лучшая вещь знаменитого некогда Аксёнова за долгие годы. И впрямь лучшая. За долгие годы. На протяжении которых автор «Звёздного билета», «Ожога» и «Острова Крым» писал явную ахинею. «Вольтерьянцы и вольтерьянки» — тоже ахинея, и тоже явная, но всё же получше, чем какой-нибудь «Желток яйца» и прочие поздние вещи семидесяти-с-лишним-летнего вождя так называемых шестидесятников. В каком смысле получше? Дедушка у нас молодец! Сегодня впервые за пять лет попросил «утку». Не дотерпел до неё, правда, но ведь попросил же! Вот в таком смысле. За попрошенную — впервые даже не за пять, а за пятнадцать лет — «утку» Аксёнов и получил Букера. И возглавил букеровское жюри на следующий год. Букера Аксёнову дал Владимир Войнович, тоже шестидесятник. В нынешнем году ожидалось «алаверды», однако автор «Чонкина», увлёкшись живописью (cacatum non est pictum — оставим эту латынь без перевода), романа не написал. Дали бы ему, как когда-то Маканину, за рассказ, но не написал и рассказа. В этих условиях у дедушки, попросившего «утку», оказались развязаны руки — и он принялся чудить. Чудить, понятно, не в одиночку. К председателю Букеровским комитетом прилагается целое жюри — и, по идее, все его члены полностью равноправны. Но это — по идее. В жюри вошли: 1) московская критикесса, бывший главный редактор ныне не существующего журнала «Согласие» Алла Марченко, о вкусах, степени литературной осведомлённости (и косвенно — о возрасте) которой свидетельствует хотя бы тот факт, что несколько лет назад она в печати назвала меня, тогда сорокасемилетнего, молодым имморалистом; 2) провинциальный критик средних лет Евгений Ермолин, ведущий в практически не существующем журнале «Континент» литературную хронику (точнее, роспись чужих статей из других журналов) и достигший в этом статусе собственного творческого потолка; 3) петербургский поэт, прозаик и издатель Николай Кононов, время от времени позванивающий мне сообщить: «Хоро-о-шую вы статью написали, Виктор Леонидович! Получил истинное наслаждение!» (а происходит это — причём нередко, — когда мне случается особенно резко написать о литературных учителях и пожизненных покровителях самого Кононова);

4) виртуоз Владимир Спиваков, о котором было заранее объявлено, что он не прочтёт ни единой выдвинутой на премию книги, — и это стало первым Аксёновским ноу-хау. Не дотерпев до банкетной утки в яблоках, дедушка начал чудить. Для начала жюри беспощадно разобралось с выдвинутыми на премию произведениями, включив в «длинный список» всего двадцать два из полусотни с лишним, выдвинутых Букеровским же комитетом отобранными писателями, критиками и издателями, и тем самым оскорбив номинаторов всем скопом. Зная и нравы «Русского Букера», и состав нынешнего жюри, я правом выдвижения — скрепя сердце и скрипя зубами предоставленным «Лимбус Прессу», — пренебрёг, чтобы не сказать побрезговал. Впрочем, один роман, опубликованный «Лимбусом», — замечательные «Грачи улетели» Сергея Носова — всё же оказался выдвинут и даже вошёл в лонг-лист на правах одного из фаворитов и читающей публики, и профессиональной критики. Дедушкино ноу-хау, оказывается, должно было отсечь от премии литературу коммерческую — то есть всё вроде Аксёновской же «Московской саги». Поскольку список отсечённых произведений оглашён не был, можно только догадываться о том, по чьей именно прозе Василий Павлович прошёлся старчески шаловливым серпом. Так или иначе, в лонг-лист, наряду с Носовым, вошли лауреаты «НацБеста» Михаил Шишкин и Виктор Пелевин, вечный финалист Дмитрий Быков и другие заметные — а главное, замеченные — произведения. Из которых в шорт-лист затем не попало ни одно! Потому что при формировании шорт-листа дедушка выкинул очередной фортель. Вырубив на первом этапе всё коммерческое (в его понимании), Аксёнов на втором преисполнился решимости отсечь всё сложно читаемое! Но ведь легко читается только коммерческая, чтобы не сказать бульварная литература, не правда ли? А вы объясните дедушке, что «утку» надо просить до, а не после. Скажите спасибо, что попросил хотя бы после! Семь романов шести авторов, вошедшие в шорт-лист (два романа, прошу прощения, Романа Солнцева засчитаны за один, так как они выражают одну и ту же авторскую позицию, — ещё одно ноу-хау, изобретателя которого следовало бы за одно это отправить в Дахау), не столько одинаковы, сколько одинаково убоги — и не заслуживают даже перечисления. Один из них — русофобский пасквиль Елены Чижовой «Преступница» — детально проанализирован нами в статье «Золотые люди». Другой — «Каблуков» Анатолия Наймана, — поверьте моему слову, столь же пошл и гадок. Он, кстати, и получит премию (Найман премии не получил, и на заключительной церемонии Аксёнов закатил по этому поводу публичную истерику), если «Открытая Россия» доживёт до декабря, — потому что Найман ходит у лежачего дедушки в дружбанах. Да и сам — ходячий только по жизни, а в литературе, как выразился бы Кен Кизи в грамотном переводе, — овощ. Найман, естественно, шестидесятник и получит от дружбана премию вместо не вовремя увлёкшегося cacatum'ом, который не есть pictum, Войновича. В этой статье литературные обстоятельства поневоле переплетаются с политическими — как блядство с болезнью в повести Маканина. И вот вам ещё одна неизбежная, увы, параллель. Оглянись вокруг себя, — внушают нам либералы, — и ты увидишь, что твои худшие подозрения сбываются… Тебя… и меня… и нас всех… А происходит это, не в последнюю очередь, потому, что где-нибудь в 1991 году (на худой конец — в 1993-м) не была проведена люстрация, не оказались подвергнуты пожизненному запрету на профессию все сотрудники ЧК-НКВД-КГБ и, раз уж пошла такая пьянка, все члены КПСС во главе с самим Ельциным!

Не будем ни спорить, ни соглашаться с либералами, бог им судья, но перенесём глобально глубокую мысль в интересующую нас плоскость. Литературная люстрация плюс пожизненный запрет на профессию для дедушек, не просящих «утку», и для архивных юношей от сорока до семидесяти, им эту «утку» любовно и исправно, хотя и без толку, подкладывающих, необходимы отечественной словесности как воздух. Иначе мы так и будем зажимать нос руками. Иначе мы так и будем оглядываться вокруг себя, а они продолжат делать то, что делают… Конечно, литературная люстрация дело не писательское, а читательское. Не читайте, а главное, не приобретайте их книг, не берите в библиотеке «толстые» журналы, выключайте телевизор при виде Татьяны Толстой и Виктора Ерофеева с их гостями, не говоря уж о Яхесе Гордине из «Звезды» с Натальей Барбарисовной Ивановой из «Знамени» и с человеком из журнала «Нева», носящим в литературных кругах ласковое прозвище Простатитчик. Не читайте советских писателей, перефразируем мы профессора Преображенского, — это ведь неправда, что других у нас нет — и поэтому не следует читать никого!

2005

Главным поставщиком литературных скандалов в бедном на события и курьёзы литературном году стал маститый поэтище Евгений Рейн, которого любивший подурачить собеседника (особенно — Соломона Волкова, но и остальных тоже) Иосиф Бродский то ли в шутку, то ли всерьёз называл своим учителем. То есть говорил он это, разумеется, в шутку, но кое-кто воспринял эту шутку всерьёз. Самое смешное в том, что мало-помалу уверовал в справедливость шутливой оценки и сам Рейн — многодесятилетний оруженосец и придворный шут никакого, конечно, не Бродского, а, прошу прощения, Евгения Евтушенко. Именно в свите у Евтушенко и состоялся Рейн не столько как стихотворец (стихотворцев таких — на пятачок пучок), сколько как персонаж столичной тусовки. Персонаж комический — под стать господину и даже с превышением. Но потом пошла перестройка, Бродскому дали Нобелевскую премию, наших начали пускать в Нью-Йорк, где их тут же прозвали «пылесосами» (в том смысле, что они высасывают из обосновавшихся за океаном друзей юности всё — от добрых слов до швейцарских ножичков и б/у компьютеров), Евтушенко сдулся, а Рейн, наоборот, надулся как индюк — и пребывает в этом состоянии до сих пор. «Оказывается, Александр Семёнович (Кушнер. — В. Т.) тоже любит конвертируемую валюту», — в отчаянии написал почтенному питерскому старцу Израилю Меттеру Сергей Довлатов, и, как всегда, приуменьшил. Оказывается, любит её не только Александр Семёнович — и совершенно необязательно конвертируемую. Взять можно и рублями, и тугриками, и, если уж на то пошло, барашками — и совершенно необязательно «барашками в бумажке». Три скандала с Евгением Рейном это не то чтобы доказывают (аксиомы в доказательствах не нуждаются), но превосходно иллюстрируют. Первый скандал разразился весной в связи с присуждением Государственной и приравненной к ней Пушкинской премий. Профильный комитет проголосовал так: за Олесю Николаеву девять голосов, за Евгения Рейна — два. После чего премию присудили (причём повторно) Рейну. Члены комитета взбрыкнули, но им велели не рыпаться — и рыпаться они перестали. Да и пока рыпались, делали это как-то сконфуженно: конечно, мол, Рейн тоже замечательный поэт, но мы-то проголосовали за Николаеву… Ну а если замечательный (пусть и всего лишь тоже замечательный), то какая вам разница? Премия всегда лотерея. Правда, в случае с Рейном лотерея не слепая, а зрячая. О том, как Рейну дали Государственную премию в первый раз, его давний друг и доброжелатель Анатолий Найман написал и опубликовал пьесу. Старый импотент, которого в пьесе зовут Шварцем, подкладывает жену под важных людей, а та рассказывает им, что он выдающийся поэт, лучший друг и учитель Бродского, любимый ученик Ахматовой, ставленник солнцевской братвы и мирового сионизма. В результате премия достаётся Шварцу, а вовсе не истинно выдающемуся поэту, лучшему другу Бродского, любимому ученику и тайному мужу Ахматовой, ставленнику литературной молодёжи и РПЦ, которого в пьесе зовут Анатолием Найманом. Впрочем, есть и другое свидетельство: «Мне предложили Государственную премию (десять тысяч долларов в рублёвом эквиваленте) за взятку в тысячу, но тысячу потребовали вперёд, а её у меня просто не было», — рассказывал ещё один любимец муз, впоследствии удостоенный куда более высокой (в денежном эквиваленте) премии — Солженицынской.

Но, так или иначе, Пушкинскую в прошлом году повторно получил Рейн. Даже дважды повторно — после Государственной, которую он получил ранее, и после немецкой Пушкинской, которую он получил тоже. Столько ещё поэтических премий только у того же Кушнера, который, правда, не «ахматовская сирота» (Анна Андреевна неодобрительно называла его «задохликом»), но тоже долгими десятилетиями без устали пишет в столбик. Суммы прописью в том числе. Второй скандал не состоялся исключительно по недоразумению. Вернее, просто потому, что никто, кроме автора этих строк (да и тот — по профессиональной обязанности), не читает «толстых» журналов. Меж тем в одном из них, а именно в «Новом мире», Евгений Рейн опубликовал редкие по саморазоблачительности мемуаразмы. При последней встрече (в Венеции, разумеется), за пару месяцев до скоропостижной кончины, Иосиф Бродский снимает с руки часы и дарит их Рейну. Он заранее нанёс на них дарственную гравировку. Часы дурной подарок, да и часики-то грошовые, но тем не менее. И, переехав в Рим, Рейн хвастается подарком перед приятельницей, давно и безнадёжно влюблённой в Бродского. Та загорается: отдай мне! И, будучи женщиной богатой, добавляет: а взамен я куплю тебе «роллекс»! Как бы вы поступили на месте мемуариста? Евгений Рейн поступает так: отправляется на блошиный рынок, отыскивает там точно такие же часы, как те, что подарил ему Бродский, распоряжается сделать на них точно такую же гравировку и дарит подделку даме, оставив дар Бродского себе и получив в порядке компенсации, правда, не «роллекс» (мемуарист признаётся: поскромничал), но тоже внушающий уважение и дизайном, и, главное, ценой хронометр. По-моему, рассказ об этом малосимпатичном мошенничестве является символическим: именно так и наживаются они на Бродском — Рейн, и, понятно, не он один. И наконец, скандал третий и самый шумный. Трое столичных виршеплётов — Игорь Шкляревский, Михаил Синельников и, разумеется, всё тот же Рейн — нижайше испросили у Туркменбаши согласия на перевод его философской и любовной лирики на русский язык. Расцветив просьбу сугубо восточными комплиментами поэтическому дару Отца Всех Туркмен. Отправившего, кстати говоря, собственных стихотворцев за решётку или вытолкнувшего их в эмиграцию, но тут уж, как говорится, не до сантиментов. Просьба, естественно, организована туркменским посольством и подкреплена барашком в бумажке. Во всяком случае, выслушивая возмущённые реплики коллег, Рейн в свою очередь возмущается: «Вы что же, предлагаете мне помереть с голоду?» Государственные и Пушкинские премии, надо полагать, уже проедены. Или ушли на взятки в залог ожидаемых и с неизбежностью грядущих наград. Игорь Шкляревский воплощённая посредственность. Он был в советское время секретарём «большого» Союза писателей — и тогда его печатали, о нём писали, о нём, страшно представить, даже говорили. Потом, не примкнув ни к «демократам», ни, как это ни странно, к «патриотам», Шкляревский потерялся. Потому что без секретарской должности и стихи его оказались никому не нужны.

Михаил Синельников профессиональный поэт-переводчик всего, что презрительно, но точно именовалось когда-то чечено-ингушатиной, — и в этом смысле ведёт себя последовательно. К тому же Арсений Тарковский, которого он считает своим учителем, когда-то не побрезговал перевести юношеские стихи Сталина. Правда, вождь, преодолев минутный приступ тщеславия, категорически запретил публикацию, да и Тарковский «отмылся», написав и впрямь замечательные стихи о «восточных переводах» — то есть о профессиональном занятии творчеством в условиях восточной по своей сути деспотии. Синельников, как и Шкляревский, настолько неприметен и неинтересен, что, вылижи он Туркменбаши в одиночку (или на пару со Шкляревским), это было бы его (их) личным делом; в конце концов, на этом месте всегда была не прачечная, а сливочная, и в ней не сливки делали, а говно сливали. Перевод «поэзии народов СССР» справедливо слыл омерзительно грязной сливочной, и от тамошних золотарей недвусмысленно разит до сих пор. Грузинским вином, молдавским коньяком, среднеазиатским араком и разношенным сфинктером. Пусть и выдают они себя нынче, как, допустим, наш земляк Михаил Яснов, за переводчиков исключительно с французского. Знаем мы этот «французский», да и этих «переводчиков» тоже. Хотя, конечно, философская лирика Туркменбаши — это, даже по меркам сливочной народов СССР, абсолютный рекорд. И рекордсмен тут, разумеется, Рейн. Потому что именно под него и дают нефтетугрики туркмены. И потому что, как ни крути и сквозь какой мелкоскоп в поисках истины ни гляди, его имя, а значит, и судьба, и — со всей неизбежностью — творческое поведение связаны с именем Бродского. Обжора, пьяница, бабник, Санчо Панса, шут гороховый, он до сих пор не был, однако же (если отвлечься от милой истории с поддельными часиками, им же и поведанной), подлецом. Найман, правда, твердит, что был, — но это он по своей, наймановской, подлости. Рейн не был подлецом — и вот на склоне дней стал. Или до сих пор ему просто не предоставлялось случая? Не давали цену, за которую любили, чтоб за ту же и оплакивали цену? Вот не переводит же Туркменбаши (и не испрашивает августейшего разрешения на перевод) Евтушенко, которого Бродский так не любил. А Рейна любил! Смеялся над ним, жалел его, никудышного, но любил! Но Бродский и вообще-то по каким-то собственным мазохистским соображениям водился со всякой сволочью. С мелкой сволочью — и почти без исключения только с нею. И сейчас она мстит ему, оскверняет его память, не переставая вместе с тем на нём наживаться (ведь и Отцу Всех Туркмен Евгений Рейн интересен только как человек из свиты Бродского). Впрочем, об этом я писал не раз — и повторяться, пожалуй, не стоит. Три скандала года — три шага Рейна в старческом бреду — три гвоздя в крышку поэтического фоба. И сейчас уже не важно, был поэт, да весь вышел, или никакого мальчика тут и не было. Есть дважды лауреат Государственной премии, мелкий мошенник, переводчик философской лирики Туркменбаши. Самое забавное, что никаких стихов Туркменбаши, понятно, не пишет — не ханское это дело. Проект придуман туркменскими пиарщиками, за Отца пишут «негры», поэты в Туркмении сидят в тюрьме — и пишут за Туркменбаши, не исключено, прямо в камере. А в нашей сливочной эти стихи переводят!

2004

Ровно год назад в петербургском журнале «Звезда» был опубликован русофобский роман Елены Чижовой «Преступница» (2005, № 1–2). Положительные персонажи романа — евреи и полукровки — терпят неслыханные притеснения со стороны русских, именуя их всем скопом «бешеными суками». Чтобы, обманув «бешеных сук», поступить в вуз, чистой еврейской девочке, главной героине романа, приходится выдать родного отца за эстонца; чтобы остаться в аспирантуре — лечь под русского профессора (а других профессоров и не бывает); чтобы вылечить родного дядю-профессора — пригрозить ножом русскому врачу (потому что евреев у нас не лечат), и так далее. Роман, вошедший, кстати, в шорт-лист Букеровской премии-2005, был тщательно проанализирован мною в статье «Золотые люди», а известный московский критик Андрей Немзер (тоже, поди, не татарин), в целом согласившись с моими оценками, охарактеризовал «Преступницу» и как объективно антисемитское сочинение. То есть разжигающее национальную рознь, причём вовсе не в указанную на свой лад маститой (исполнительный директор петербургского ПЕН-центра) писательницей сторону. Потому что, прочитав такую похвалу евреям и хулу на русских, самый убеждённый интернационалист непременно превратится в зоологического антисемита. Что, на мой взгляд, и произошло с первым читателем «Преступницы» — заведующим отделом прозы Евгением Каминским. Роман Чижовой он скрепя сердце напечатал — начальство приказало; соредакторам «Звезды» Арьеву и Гордину всякое русофобское лыко в строку, а у директора ПЕН-центра они вдобавок и кормятся? — но лютую злобу затаил. И, вознамерившись покарать Преступницу её же оружием, решительно злоупотребил служебным положением (благо, соредакторы издаваемый ими журнал не читают): во втором номере «Звезды» уже за этот год напечатана антисемитская повесть самого Каминского «Чужая игра»! Антисемитская повесть в «Звезде» — отсюда и название «Чужая игра», которое, пожалуй, следует понимать как игру по чужим правилам, а главное, на чужом поле. Антисемитская повесть сотрудника «Звезды», напечатанная в «Звезде», — это воистину подвиг разведчика: в разгар войны Штирлиц публикует за собственной подписью в «Фёлькишер Беобахтер» хвалебную статью об убойной силе «катюш» и «тридцать-четвёрок» — никак не меньше. Воюя с Чижовой, Каминский демонстративно широко черпает из её арсенала пахучих боеприпасов. Так, Преступница мстит русским старушкам (соседкам по коммунальной квартире), выкрадывая их прах и развеивая его над еврейским кладбищем. А главный положительный герой «Чужой игры» мстит евреям, сведшим в могилу его жену и дочь, отказываясь сдавать тела в морг и закапывая их на городской свалке. Логики ни там ни тут нет — но логика полемического противопоставления налицо. Главного положительного героя повести зовут Алёшей Козловым. Здесь значимы и имя, и фамилия. Алёша он, естественно, по Достоевскому, — как человек Божий. А Козлов — потому что «учить вас, козлов, надо!», как сказано в известном анекдоте. Вот евреи его, Козлова, и учат.

Прогуляемся, однако, по страницам похвально немногословной повести (диверсия в тылу врага такой и должна быть — стремительной и внезапной). Олигарх местного розлива Аркадий Семёнович, улетая на личном самолёте из родного города, где он только что открыл аквапарк (на погибель, надо понимать, русским, потому что аквапарк непременно рухнет, а евреи, знаете ли, воды боятся), читает предсмертное любовное письмо, адресованное, разумеется, не ему. Но еврейское любопытство — штука, знаете ли, непреодолимая. Прилетев накануне в город, он взял к себе в салон лимузина бомжа-олигофрена, с которым водился в детстве, а тот на своём птичьем языке поведал, что их третий друг детства — геолог Козлов — вроде бы собирается олигарха убить. Аркадий Семёнович не поверил, но, конечно же, принял меры. Евреи, знаете ли, — народ осторожный. Приняв меры, Аркадий Семёнович поневоле вспоминает и перебирает былое. Алёша Козлов первенствовал всегда и во всём, неизменно выручая очкастого Ар-кашу и не раз спасая ему жизнь — хоть в драке с хулиганьём (дрался один Алёша), хоть в пионерлагере «Орлёнок», куда Алёша попал как мальчик из неполной семьи, а Аркаша — по еврейскому, знаете ли, блату. Вот только Тане — будущей жене Алёши — ещё со школьной парты нравился Аркадий. За Козлова она вышла после того, как он спас её от насильников (а Аркадий струсил), но сердцу не прикажешь. И пока гордый геолог Алёша работал на благо Родины в многомесячных экспедициях, скучный бухгалтер и друг семьи Аркадий повадился захаживать к Танюше — и она от него в конце концов залетела, потому что евреи, знаете ли, — народ по-библейски плодовитый. И захотела уйти к отцу будущего ребёнка, но он её не принял, потому что евреи, знаете ли, — народ подлый. А Алёша, вернувшись из экспедиции, всё понял, Таню простил и родившуюся у неё девочку полюбил как родную. А потом Девчонка (как любовно называл её Алёша) заболела. И Козлов обратился к разбогатевшему другу юности с просьбой о деньгах на лечение. Зная, что тот — подлинный отец ребёнка — не сможет в такой малости отказать. Но Аркадий Семёнович отказал, потому что евреи, знаете ли, — народ не жадный, а очень жадный. И девочка умерла. Олигофрен меж тем вернулся к себе на свалку и машет руками солнцу, чтобы оно не позабыло встать и назавтра. Так он поступает каждый день, потому что он хороший человек, хоть и дурачок, а хороший он человек, потому что русский. Тогда как Аркадий Семёнович продолжает вспоминать. Однажды он напросился к Козлову в экспедицию — предал товарища (не Козлова), потерялся в тайге — и его чуть было не съел медведь. Спас в последнее мгновенье подоспевший Козлов (позднее мы узнаем, чего это стоило самому Козлову). Несколько недель провёл Аркадий в одиночестве на зимовке, уже признанный всеми погибшим, — и всё же дождался спасителя, потому что евреи, знаете ли, — народ живучий.