Чтение онлайн

Никто из нас не осознавал, что сегодняшний вечер имеет такое значение, но, думаю, мы должны были об этом подумать.

— Вот дерьмо, — бормочет Джексон. Он бесцеремонно проводит лезвием по большому пальцу, кровь тут же выступает и стекает по пальцу. Протянув руку, он проводит лезвием по краю, его челюсть сжата. Совершенно очевидно, что всё это доставляет ему неудобство, даже больше, чем любому из нас. Я не могу не задаться вопросом, почему. Это потому, что его семья так редко имела здесь реальную власть? Или потому, что он на самом деле этого не хочет?

Мой отец протягивает руку, поднимая кубок обеими руками.

— Когда наша кровь смешается, выпьем из священной чаши и навеки свяжем себя обрядами и законами этого города и этих семей. Пусть кровь Сент-Винсентов, Блэкмуров и Кингов коснётся наших губ, и знайте, что вам присягнули на верность, отныне и до тех пор, пока наши кости не обратятся в прах.

— Отныне и до тех пор, пока наши кости не обратятся в прах, — вторят остальные, когда мой отец поднимает кубок и пьёт.

У меня такое чувство, будто я во сне. Я смотрю, как он опускает его, его губы перепачканы вином и кровью, и протягивает отцу Дина.

— Отныне и до тех пор, пока наши кости не обратятся в прах. — На этот раз наши голоса сливаются, Дин говорит чётко и громко, я немного неуверенно, Джексон бормочет что-то себе под нос. Это повторяется с каждым глотком, когда бокал переходит из рук в руки, пока, наконец, он не оказывается в руках Дина.

Он делает большой глоток, и наши голоса звучат всё громче, заполняя маленькое пространство пещеры.

— Отныне и до тех пор, пока наши кости не обратятся в прах.

Я должен сделать глубокий вдох, когда мне передают кубок. Я не брезглив, но что-то во мне противится, совсем немного, прикасаться губами к кубку, обагрённому кровью нескольких других людей, членов моей семьи или нет. Но я знаю, что выбора нет. И, в конце концов, что значит немного крови между членами семьи и друзьями?

У края чашки металлический привкус, вино слишком сладкое. Мой желудок слегка переворачивается от смешения вкусов, но я заставляю себя не думать об этом, отдавая остатки вина Джексону.

Он улыбается, принимая бокал, и поднимает его вверх, как будто произносит тост.

— Отныне и до тех пор, пока наши кости не обратятся в прах, — говорит он, а затем наклоняет бокал назад, как будто делает глоток, и выпивает остатки вина одним большим глотком.

Я вижу, как в глазах моего отца закипает гнев. Он по-прежнему ничего не говорит, только берёт кубок, когда Джексон заканчивает, и снова ставит его на середину алтаря.

— Вино, — повторяет он, и отец Дина снова протягивает ему бутылку. Мой отец выливает остатки вина в бокал, и мой желудок снова сжимается. Я чертовски надеюсь, что мы не собираемся повторять это.

— Приведите жертву! — Его голос эхом разносится по комнате, и я замираю, у меня кружится голова.

Жертвоприношение животных? Черт, а если меня попросят выпить и эту кровь тоже?

Но когда дверь открывается, выходит не животное.

Это девушка, закутанная в белое. Её руки связаны перед ней. Её лицо и волосы скрыты под толстой непрозрачной белой вуалью, сквозь которую ничего не видно.

— Если надо убить девушку, я ухожу, — шипит Джексон слишком тихо, чтобы кто-то ещё мог услышать. Или я так думал, но, очевидно, мой отец его слышит.

— Много веков назад мы приносили в жертву девственницу в ночь проведения ритуала. Именно её кровь мы пили вместо вина, чтобы укрепить наши узы и сделать наших сыновей взрослыми. Новая жизнь, принесённая в жертву смертью. Но теперь мы приносим её в жертву по-другому.

Девушка издаёт приглушенный звук, извиваясь в руках людей в капюшонах, которые стоят по бокам от неё, но они крепко держат её.

— Замолчи, девочка! — Из комнаты доносится голос моего отца, когда её подводят к алтарю, её связанные руки вытянуты перед собой так, что она сжимает кубок. — Это честь – быть принесённой в жертву принцам Блэкмура. Для тебя большая честь быть тем гамбитом, который будет брошен, чтобы один из них мог занять своё законное место наследника.

Она всё ещё сопротивляется, но, когда фигуры в капюшонах берут её за руки и подносят кубок к её губам, она вынуждена выпить вино через вуаль, иначе задохнётся. Под тяжестью бокала она прилипает к её носу и рту, и когда жидкость, просачиваясь сквозь ткань, попадает ей в рот, я слышу, как она задыхается и что-то выплёвывает.

Но она всё-таки проглатывает её. И через несколько мгновений, я вижу, как она обмякает в руках фигур.

— Положите жертву на алтарь.

Лакеи делают, как им сказано, поднимают девушку и укладывают её на спину, белая ткань её платья прилипает к телу так, что я не могу этого не заметить. У неё полная грудь и узкая талия, но мой взгляд то и дело возвращается к пятну красного вина на её вуали, гротескно расплывшемуся там, где её губы похожи на кровавый порез.

— Самопожертвование этой девушки определит будущее этого города, — нараспев произносит мой отец. — Она будет жить с вами в доме при университете Блэкмур, как ваш питомец, и вы сможете обращаться с ней так, как вам заблагорассудится. Согласно условиям своего соглашения, она обязана принимать любое обращение и наказания, которые вы назначите, и обслуживать вас любым способом, который вы выберете, вплоть до лишения её девственности. — Он делает паузу, глядя на нас троих. — Тот из вас, кто заявит, что в её жилах текла девственная кровь, станет следующим правителем этого города. Но, отдаться полностью одному из вас она должна будет добровольно, сама желая этого. Так повелось с тех пор, как мы впервые изменили характер жертвоприношения. Доказательство будет представлено здесь, в этом месте, и будущее Блэкмура будет обеспечено.

Он улыбается, но в выражении его лица нет ни капли юмора.

— Она была выбрана специально для вас. Пусть победит сильнейший.

И тут её вуаль откидывается.

Мой мир вращается вокруг меня и с визгом останавливается.

Девушка на алтаре – это Афина.

АФИНА

Когда я просыпаюсь, то на мгновение совершенно теряю ориентацию. Мне кажется, что я не знаю, где нахожусь, голова болит так, словно в неё вогнали дюжину гвоздей, а во рту сухо и как будто набито ватой. Мои глаза слипаются, когда я пытаюсь их открыть, и мне приходится несколько раз моргнуть, прежде чем я открываю их полностью, медленно садясь в постели.

И тогда я понимаю, что на самом деле не знаю, где нахожусь. Простыни под моими руками – не мои, гладкие и мягкие, и ниток на них на много сотен больше, чем на тех, на которых я сплю в нашем с мамой маленьком домике. Матрас на ощупь мягкий, как дорогая пена с эффектом памяти, а подушка, на которой я только что лежала… Я поворачиваюсь, мои глаза всё ещё затуманены сном, и я прижимаю к ней руку. Конечно же, она чертовски мягкая. Мягкая, как грёбаное облако.

Моя кровать в поместье лучше, чем та, на которой я привыкла спать дома, но она определенно не так хороша, как эта. Это роскошь.

Я заставляю себя полностью открыть глаза, прогоняя сон, пока моё сердце учащённо бьётся в груди. Что, черт возьми, происходит? Я также не узнаю комнату, в которой нахожусь. Кровать из красного дерева с балдахином, деревянный пол покрыт толстым ковриком из овчины, а у одной стены стоит что-то похожее на антикварный шкаф. Рядом с эркерным окном находится письменный стол с блокнотом и несколькими ручками и дорогое кожаное кресло. В другом конце комнаты я вижу дверь, ведущую, вероятно, в стенной шкаф, и ещё одно кресло, на этот раз с бархатной спинкой, с мягким на вид чехлом, накинутым на пуфик перед ним. Здесь также есть книжная полка, пустая, но, тем не менее, есть.