Житие тщеславного индивида
Шрифт:
Рассуждая о нём после поездки в Хара-Хорин с известным монгольским археологом Сэр-Оджавом, приходим к выводу, что он мог держать стены небольшой мастерской ремесленника или лавки иноплеменного торговца.
– Наверняка иноплеменного, – замечает Сэр-Оджав. – И вот почему. Меня тоже весьма занимал вопрос, отчего мы находим города и крепости более древних племен, населявших Монголию, и так скромны находки эпохи монголов? Видимо, это происходит потому, что мы имеем иную культуру – культуру кочевников. Монголы постоянно перемещались в пространстве великой степи, а за ними двигались мастерские и лавки ремесленников и торговцев. То есть, не монголы кочевали к городам, а города перемещались за ними. Очевидно, такова судьба и Каракорума. Когда-то юрты снялись с берега Орхона, а то, что было из глины, сравнялось с землей.
Как, впрочем, и то, что было из камня, осталось камнем. Высеченные из гранита яст мэлхий и поныне стерегут голую степь…»
Вот так. И чего ругался мужик из Новосибирска? Видно на технологии обмера несуществовавшего пагодообразного дворца Угедея защитил диссертацию и теперь боялся, что отнимут?
Есть под присмотром яст мэлхий ещё одно гранитное изваяние, огороженное теперь железной изгородью. Легенда появления тут изваяния и изгороди вокруг него в изложении Петра звучит так:
– Погляди вдаль вон в ту сторону, видишь рельеф холмов и лощины между ними. Ни на что не похоже?
– Очень похоже. Грудь, мягкий животик, ляжки раскинуты, лобок чуть приподнят…
– Ну вот, и монахи Эрдэни-Цзу туда же вечерами глядели – кто по одному, а кто и целым кагалом. Хамбо-лама это усек и решил прекратить грех – заказал камнетесу вот это изваяние и положил так, чтобы оно смотрело в ту же сторону, мол, успокойтесь, граждане-монахи, место занято! Ну, долежал здесь предмет до наших времён, экскурсии даже к нему водили. Говорят, и бабы из Хархорина камешки на горку таскали, вроде, мол, черепахе камень на спину положить во искупление грехов. А сами вниз поглядывали – штука-то так натурально вытесана! А одна ночью возьми да скажи мужу: каменная-то штука не то, что у тебя – всегда готова! А мужик-то – тракторист, тем же утром и переехал изваяние, переломил колесами на три части. Ну, склеили, видишь, цементом и огородили достопримечательность.
23. Дружба дружбой…
В принципе, из Монголии я должен был писать о жизни страны пребывания и время от времени сообщать о том, что натворили в ней мы – то есть о сотрудничестве в экономике, культуре, политике. А делал Советский Союз для Монгольской народной республики очень много всего. Строил, добывал ископаемые, снабжал техникой, топливом и ширпотребом, курировал культуру, развивал агрокомплекс, обучал армию. Словом не было здесь отрасли, в которой бы ни присутствовала дающая или направляющая рука «старшего брата», и советские специалисты чувствовали себя в этой стране едва ни хозяевами.
Помню, на каком-то из собраний один наш прораб кричал с трибуны: «Какие темпы я вам дам, если у меня на участке двадцать человек, и ни один из них не говорит по-русски? Ему толкуй, а он не в зуб ногой. Перед руководством страны надо жестко ставить вопрос об изучении рабочими русского языка, иначе нельзя работать». И нашелся только один наш человек – советский преподаватель из монгольской ВПШ (высшей партийной школы), который прямо из зала спросил: «А вы сами-то монгольский язык учить не пробовали? Почему они должны понимать вас, а не вы их, если вы работаете в их стране?»
На советском дворе, между тем шла Перестройка. Монголия тоже потихоньку втягивалась в эти настроения, и среди местной интеллигенции – Баяр мне об этом говорил – всё чаще стал звучать такой вопрос: «Почему Советский Союз делает из нас нацию паразитов: всё везёт сюда, ничего не дает делать самим?» Везли мы действительно много всего, и монголы за многие годы «братских отношений» уже разучились делать даже то, что когда-то умели. Музеи страны хранят множество предметов былой материальной культуры монголов. А что касается нового времени, то в развитии искусств, например, она и нам может дать фору.
Но, коль скоро, на окраине Улан-Батора мы держали целый городок торгпредства, несравнимый с посольством ни по территории, ни по численности населения, я стал больше присматриваться к размерам и качеству нашей помощи, тем более, что в корпункте довольно часто раздавались звонки от торгпреда: «Мы тут сдали объект, вы об этом написали?»
Спасибо, написали! И о новом Дворце культуры, и о Доме пионеров, и о партии многотонных самосвалов для горно-обогатительного комбината, и о самом мощном экскаваторе для угольного разреза, и обо всем остальном написали. Не много ли только?
И меня потянуло поглубже вникнуть в практику нашей помощи братской стране. Захотелось побывать на заседании Комиссии по советско-монгольскому экономическому сотрудничеству. Не повезло. Приехал в аэропорт встречать её председателя с нашей стороны, а его прямо с нашего самолета пересадили на монгольский и, судя по багажу, который перетащили за ним полпредские ребята, улетел он в Мурен на охоту. Это в первый раз. В другой раз тем же макаром и с тем же снаряжением председатель улетел в Даланзадгад.
Хороша Комиссия! Но мне в посольстве говорят: «Заседание состоялось, принят итоговый документ, принято решение построить в Улан-Баторе крупнейший в Азии телерадиоцентр мощностью 65 часов суточного вещания». Телецентр это хорошо. А то смотрим только один канал с передатчика, что в нашей воинской части. Кредит под строительство – 400 миллионов золотовалютных рублей. Богата матушка Россия! И без того в Монголии – куда ни ткнись – советская стройка. В Улан-Баторе – целый огромный квартал двенадцатиэтажек – подарок дорогого Леонида Ильича. А сколько пятиэтажек! Изучаю отчеты торгпредства о сотрудничестве. Волосы начинают шевелиться от затрат. Понимаю, что и нам многое перепадает от Монголии: мясо, медно-молибденовый концентрат, урановая руда, но это всё с совместных предприятий, нами же построенных. А их стоимость не поддается пониманию.
На именинах у приятеля встречаю Очирбата, министра внешнеэкономических отношений Монголии. Чудесный человек! Поражаюсь его умению выходить из ситуаций. Вот он говорит за столом о гостях из Москвы, их небрежности в делах. В этот момент в комнату входит кто-то незнакомый, и Очирбат на том же вдохе говорит о том, как прекрасна и плодотворна дружба между нашими странами и народами. И едва незнакомец уходит, без запятой продолжается начальная, далеко не величальная речь.
Министр стал интересен мне, мы подружились, он бывал у меня в гостях, запросто сиживал на кухне, наши жены на чем-то нашли общий язык. Договорился с «Эхом» об откровенном интервью с министром. Поговорили. Приношу ему текст для сверки. Он глянул и просит неделю «для внимательного прочтения». Понимаю, текст не «аллилуйя любви», требует консультаций. Соглашаюсь ждать. Приходит ко мне домой с шампанским, «выпьем, – говорит, – за вечную братскую дружбу между нашими народами». Залпом хлопает бокал и как-то очумело ждет отрыжки газа через нос.
Читаю текст и слышу в нём тост Очирбата в присутствии незнакомца.
– Очирбат, Пунсмалангийн Очирбат! Разве об этом мы говорили? Мы что, на митинге дружбы?
– «Не я. Не я! Воля народа!» – пропел гость и ткнул пальцем в потолок.
И я рискнул. Вернул текст в первоначальное состояние и отправил его в журнал без новых согласований. Текст ушел по телексной линии через Монцамэ, там, конечно же, сделали копию, и, коль скоро, не последовало никакой реакции с монгольской стороны, он был принят и ею. Интервью под заголовком «Братская дружба и трезвый расчёт» опубликовали.