Чтение онлайн

В ответ он получил неясный толчок в левый висок. ему показалось, что "леший" (так он окрестил это существо для ясности)остался им доволен. Следовательно есть его не будет - это успокаивало.

Что ж, он именно это и ожидал - леший вывел его на поляну, где он оставил связанным Онищенко. Но он меньше всего ожидал там увидеть ещё кого-то. А именно - стройную миловидную девушку в платке, облачённую в грубую домотканую юбку и старенький плисовый жакет. На ногах у неё было лапти. Платок, покрывший голову, заслуживал особого внимания. он был тёмный, тёмно-синий или чёрный, с какой-то вышивкой, что в лунном свете не была видна, но Васька чувствовал каждый её узор. Лица девушки он не рассмотрел. Была надежда, что оно окажется прехорошеньким. Ведь как обидно будет - столько выпало на твою долю, а увидеть крокодила...

– Сорока-белобока, привет от лешака, - весело сказал Васька, заставив девушку вздрогнуть и упасть на траву.
– Что надо ответить?

– Без отзыва... фу-фу...
– произнесла она с облегчением, пока не вставая.
– Ну вы и незаметно подкрадываетесь...

– Профессия... есть вопросы - спрашивайте, - сказал он с той же интонацией, что и Лоренсу.

– Да уж, вопросы... Это кто?
– девушка указала на лежащего без движения Онищенко.

– Так, прибился... В деревне немцы небольшой переполох устроили - под раздачу попал. Пришлось его спасать. Не убивать в конце-концов же его там? Сами знаете - немцы за такое...К тому же на поверку свой оказался - хочет к нашим перейти, хотел меня с собой прихватить. Пришлось связать...

– А связали зачем?

– А чтоб дорогой не передумал - не побежал обратно, до хозяев, - сказал Васька, невинно тараща глаза.
– По правде говоря, он меня за немца принял.

Прикинув в уме все за и против, Васька заткнул Онищенко рот пилоткой. Затем отстегнул его флягу и вылил часть содержимого на его бледное лицо.

– Вот что, герой, - сказал он уверенно, когда тот стал приходить в себя.
– Обрадую тебя наконец - к партизанам пойдём! Так что сбылись твои мечты. А там увидим, наш ты или ещё чей. Только уговор: из портянок своих не вырывайся - я их малость ослаблю и руки твои вперёд вынесу. Кляп тоже не стоит выплёвывать. Во-первых, ты его не выплюнешь, во-вторых, я этого не дам сделать. Да, чуть было не забыл, - хлопнул он себя по голове: - Предупредить хочу. Если по пути надумаешь к бывшим своим вернуться - убъю...

***

…Косницин наконец выбрался из подсолнухов. Идти в хату? Да ну их, к лешему! Чего он там не видел? Сейчас же наркомят от пуза, а потом будут костерить на чём свет держится. Кума бы поискать… Зря он ему по морде съездил, вестимо зря. Какой ни какой, а всё ж родня. И друг ко всему.

Косницин перемахнул через плетень и осторожно двинул вдоль улицы. Ни души… Как убили Алёну Матвеевну – царствие ей небесное, несмотря на все её прегрешения и стервозность! – народ быстро скумекал что к чему. И решил носу до ветра не совать. Ещё бы! Не коммунисты чай! Ни Паши Ангелины и ни Стахановы здеся живут в каждом дворе! Или хотя бы – через двор. Охоты под пули лезть ни у кого нету…

Но, чу, вдали в знойном дрожащем мареве замаячили синевато-зелёные силуэты в глубоких стальных шлемах. Немцы шли уступом, охватывая всю улицу. Принесла их нелёгкая пендавозов! И спрятаться некуда. Хотя…

Косницин стремглав бросился через соседнюю плетень и, порвав рубаху, упал носом в ботву. Раздался запоздалый оклик «хальт!», цвинькнула пуля. Щёлкнуло ещё пару выстрелов, но он оказался уже за соседским домом. Его едва не схватил за ногу соседский Шарик, что злобно рыча, выскочил из будки – звеня металлической цепью, принялся, как угорелый, выписывать по двору круги и зигзаги. Лаять он при этом не лаял: очевидно, чуткий собачий нос учуял немцев – собаки их страсть как бояться! Хлопнула дверь… «Господи, прости нас грешных! А ну, цыц, окаянный!» - донёсся старушачий голос. Шарик с визгом затих, даже цепь перестала звенеть. Вот, давно бы так! Не научена что ли Евлампиевна горьким опытом?! Говорят же, прячьте собак, когда немцы в деревне! Ведь пристрелют же, окаянные, как пить дать! Им что – затвор дёрнуть на своих красивых маленьких винтовках с прикладами из вишнёвого дерева…

Он перемахнул через другой плетень – с разбегу приземлился на лопухи. Вот и его двор. Но что это? С противоположной стороны улицы глубоким охватом тоже двигались немцы. Их стальные шлемы с разведёнными пластинами и рожками отдушин, с резинками или сеточками, отсвечивали матовой краской и искажали солнечный свет. Улыбки или ухмылки казались длиннее, а лица узкими и лошадиными. Вместо глаз – точно провалы, заполненные темнотой… Фу, страсть какая, наваждение бесовское! Он выхватил крест, что носил на веревочке через грудь – принялся его лобызать, твердя молитву «Святые помощи». Но одного из супостатов, в белых очках с чёрными стеклами он тут же признал. Это был герр Густав, добрый немец. Ему можно было довериться – даже откровенничать с ним можно!

Густав, когда первый раз оказался у него в гостях (тогда же встал на постой) понравился всем, даже Настасье. Высокий и ладный, в отлично сшитой форме, пусть и с устрашающим орлом над левым карманом, он производил впечатление деревенского жениха – первого парня на деревне, за которого мечтали выскочить все красавицы! Сам Косницин, кряхтя, глядел как Настасья, смущённо улыбается и прячет глаза, когда немец проходит рядом с ней. Он про себя жалел, что никак не может их оженить. Была б неплохая пара… Настасья – видна с лица девка с пышными формами, и этот парень – наполовину немец, наполовину чех, как он сам о себе говорит. Наверное, поэтому он такой добрый.

Правда Косницин временами представлял Густава на поле боя. От этого ему становилось не по себе. Он явственно видел, как пистолет-пулемёт в откидывающимся прикладом изрыгает пламя в руках этого «доброго немца» - как напрягается его мышцы и выступают его вены; ощущал даже кислый запах пороха…Остальное он видеть и представлять боялся. А ведь стрелял же поди герр Густав в наших, убивал же поди? И кто знает, может кого из нашей деревни спровадили эти пули на тот свет? А вот поди ж ты…

– Это староста, не стрелять! – гаркнул Густав на своих каким-то чужим, металлическим голосом, отчего Платон Тимофеевич мгновенно сравнялся с землёй. – Герр Косницин, статься там, где ви есть! Не надо бежайт! Будет отшень плёхо! Как неповиновений германски власть…

Косницина мгновенно прошиб солёный пот. Трясясь, он медленно приподнялся на колени, воздев над собой руки. В следующий момент немцы с обеих сторон улицы заполнили двор. Передний здоровяк с угольничком на рукаве и шитьём на воротнике, выбил сапогом калитку – он слетела с петель. Ругаясь, здоровяк подошёл к нему вплотную, наставив прямо в грудь вороненый ствол винтовки. При этом на его губах играла широкая улыбка. Но – видя трясущееся бледное лицо и запавшие глаза с дрожащими веками, смилостивился – захохотал, паскуда. Густаву это не очень пришлось по душе, но он промолчал, закусив губу. Как есть дать – пристрелят… А этот бугай даже глазом не моргнёт - будет со своими ржать и тыкать своим кованным сапожищем его мёртвое тело.

К Косницину подступили теперь все, за исключением двух, что стояли по обеим сторонам улицы, держа винтовки на изготовку. Вперёд без труда выдвинулся самый упитанный немец. Он казался всех старше – в высокой фуражке без дубовых листьев в кокарде, с блёклыми латунными ромбиками в погонах с окантовкой и с огромной кобурой на животе, из которой извивалась белая металлическая цепочка. На груди у него висел цейсовский бинокль в замше, по бокам – фляга в чехле с круглым металлическим стаканчиком вместо крышки и планшетка. А плотной белой руке, поросшей крупным рыжеватым волосом, он сжимал всё тот же пистолёт-пулемёт с хищным «клювом» на конце ствола, с длинным магазином и проволочным откидным прикладом. Начальничек, видно был большой и с гонором – ишь, как челюсть-то подрагивает…