Чтение онлайн

Глядя ему в широко раскрытые, брезгливые глаза с ресницами палевого цвета, Косницин пробормотал учтиво:

– Чего изволите господин хороший… герр офицер, господин начальник?.. Как здоровьечко, как фрау, как дети?

Немцу всё это понравилось, особенно про фрау и «герр офицер». И он смягчил гнев на милость. В глазах победителя господина и хозяина, которые казались тускло-оловянными, промелькнули досада и сомнение. Поджав губу, он что-то спросил, и Густа тут же перевёл:

– Герр фанен-юнкер-офицер есть спрашивайт, почему ви есть бежайт от германски зольдат?

– А я это самое… испужался, прости Господи! Испужался я, герр офицер! Ну, как не испужаться, когда ваши идут? Вдруг стрелять зачнут, что тогда? – с детской простотой отвечал Косницин, опустив руки до ушей: - Ручки-то разрешите мне… устал держать?..

– Найн! – рявкнул упитанный так, что руки Косницина взметнулись ещё выше.

Немцы заржали так, что каски у них заходили ходуном. Густав тоже спрятал улыбку, но он тут же исправился – виновато подмигнул Платону Тимофеевичу.

– Ви не дольжен бояться германски зольдат! Германски зольдат бояться партизанен! Германски хольдат не есть стряляйт по житель, когда нихт оружий! Когда селянин не есть бежайт – слюшайн германски команд! Слюшайт и исполняйт! Ви есть понимайт?! – спросил Густав с интонациями упитанного, пряча глаза.

– Ага, понимайт-понимайт…

– Ви есть партизанен! – выпучил глаза упитанный и пихнул его сапогом с рядами четырёхугольных металлических шляпок на подмётке.

Кровь снова отлила от лица Косницина, хотя уже начинала возвращаться. Его целюсть снова безжизненно обвисла, а глаза стали как у святого на иконе – безжизненные, узкие и симметричные:

– Пощадите, г-г-спода немцы… товарищи, родненькие…

– Найн! Хенде хох, ферфлюхт! – заорал упитанный, заметив, как его руки дёрнулись вниз.

Для вящей убедительности он хлопнул ладонью по своему пистолет-пулемёту. Косницин снова вздёрнул руки, которые едва чувствовал:

– Да какой я партизан? Да нет у нас в деревне и не было партизан! Это и герр Густав подтвердит, если спросите. У нас все к германской власти хорошо относятся. А вот слух прошёл, что убили нашу старуху, Матвевну – так я испужался! Не за что ведь убили, хотя и сука была последняя..

Густав ободряюще закивал – вновь стал переводить. При этом он жестикуляровал своими сильными, загорелыми руками.

– Что есть сука? – спросил упитанный и, когда ему перевели, оглушительно захохотал.

Следом заржали все немцы. Даже те, что дежурили на улице.

– Это плёхо, когда бежайт от германски зольдат! Отшень плёхо! Кто есть бояться германски зольдат, есть партизанен!Герр фанен-юнкер-офицер не верить вас, как ви есть говоройть неправда! Он говорить – ви есть лгун... дас шмекер!

Стоящий вокруг немцы сдвинулись плотнее и снова оглушительно захохотали. Косницин, чтобы заглушить обиды и унижения, отметил – было им не больше 18-20 лет. Иные так и вовсе выглядили мальчишками – на все семнадцать. Что им убить какого-то русского, хотя и старосту? Да плюнуть и растереть, если только старший не встрянет, да немец -фронтовик…

– Герр офицер, пощадите! Как же мои жёнка, дочка сыночек? Унд фрау, унд киндер… одна сопля, другой сопливей? Пропадут ведь – не переживут зиму… с голоду загнуться… вы спросите в германской полевой комендатуре, в районе? Там меня знают… Спросите их – они поручили мне задание – следить… ну, щза партизанами, если объявятся… Говорят, это тайн – нихт разговаривать! Но вам можно – вы же свои… Но так вот, если вы меня того… это самое, как и кому я докладать буду?! У мёртвого доклада-то не выйдет. Не научились ещё мёртвые докладать-то, герр фанен или филькин-юнкер… не знаю, как правильно…

Густав посурьёзнел в лице, стал медленно, будто взвешивая каждое слово, перекладывать услышанное на германский. Будто речь шла о его жизни и смерти.

Эти слова произвели на упитанного и остальных ошеломляющее впечатление. Они тут же изменились в лицах и опустили оружие. Стали с некоторой опаской поглядывать на Косницина.

– Кто вам говорийт в комндатур виполняйт заданий?

– Так это… у помощника коменданта спросите. Там вам всё скажут, господин офицер. А сейчас, бите в хату, покушать…

После некоторого молчания упитанный ожил – Густав снова перевёл, уже несколько холодно:

– Корошо, ми есть проверяйт ваш слов. Если это не есть правда, ви будет расстрелйт! Говорить правда – сейчас, бистро!

– Правда-правда! – затряс бородой Косницин. – Не знаю, как уже и сказать… Всё правда, ваше благородие, герр офицер… гуд-гуд!

Как было б хорошо оженить Густава на Настасье, снова подумал Косницин, сглатывая слюну от напряжения. Такой хороший, такой пригожий. Чёрт же дёрнул меня за калитку выйти…

***

Они ли по лесу, когда уже начинало светать. Необходимо было за ночь отмахать хотя бы четыре километра. А до лагеря партизан было все пять, и то – с небольшим хвостиком. Смысла нет спорить – ночью идти тяжеловато. Дело не в сне – ориентироваться не так просто. Особенно, если небо затянуто и звёзд не видать. Но девушка вела строго - на юго-запад, а Васька неотступно следовал за ней, как хвост. При этом шёпотом подгонял перед собой Онищенко, которого, как на поводке, вёл за конец размотанной и стянутой у него на запястьях портянки.

Тот шёл не спеша и временами мычал что-то неясное сквозь кляп.

– Да выньте же его – итак крепко держите, - один раз попросила девушка.

– вынуть недолго. А ну как закричит? – усмехнулся Васька. – А ночной лес шума не любит. Да и дневной тоже. Мало ли кто нас услышит…

– Немцев боитесь? Так они тут не ходят…

Девушка засмеялась, как будто что-то припоминая что-то. Однако тут же стряхнула с лица улыбку и пошла, как ни в чём не бывало.