Чтение онлайн

Днем пошел снег. Рысь, голодная, злая, измученная болью, смотрела на него, как на новую беду: там, где снег, там и следы, а ей, раненной, не уйти, не укрыться.

Голод гнал рысь в деревню. Оттуда долетали раздражающие запахи и звуки. Ослабленная болезнью и неудачными охотами, она решилась на последний шанс: найти еду подле человека.

Рыхлый снег, засыпавший землю почти на вершок [56] , мешал движению, и при каждом шаге пробитая в лопатке лапа стреляла болью по всему телу, и рысь зло хрипела, хватала пастью снег, но настойчиво шла к чернеющим дворам деревни, уснувшей в тепле и неге.

Кошару [57] она нашла по резкому запаху, идущему от дневного загона, и медленно двинулась в обход ее. Ни шума, ни звука не доносилось из кошары, но рысь чувствовала теплый запах овец, пробивавшийся через какие-то дыры и неплотности.

На столбе у широких дверей горел фонарь. Он бросал длинные несуразные тени на остро-белый снег, и рысь побоялась выходить на освещенную сторону, долго стояла в тени, слушая и просматривая скотный двор. Боль все зудела в теле, все раздражала ее, а от теплого запаха кошары судорожно сжимался пустой желудок. Рысь повернулась и пошла обходить кошару с другой стороны. Прочные бетонные стены надежно охраняли овец от всякого посягательства, низкая покатая крыша из шифера тоже была рыси не под силу. Но она все шла, принюхиваясь, отыскивая возможную лазейку.

Первое окно в стене зачернело глубоким провалом. Кошка с трудом встала на дыбы, но до рамы не дотянулась. Она чуяла незримое препятствие в окне да и видела его и пошла дальше.

Тихо висела хмурая ночь над скотным двором, близким лесом, спящей деревней. Дул легкий, но холодный ветер, едва-едва шевеля рыхлый снег. Зябко и неуютно было вокруг.

Кошка подошла ко второму окну. Почва здесь была повыше: летом через это окошко, сняв раму, выкидывали навоз, бугорок и остался.

Рысь уперлась лапами под самую раму и даже заглянула в кошару. В темном помещении она ничего не разглядела, но в маленький разбитый квадратик рамы так шибануло живым духом овец, что кошка ощетинилась и зацепила раму здоровой лапой. Гвозди, державшие раму, были небольшие, ржавые, но сразу не поддались ей. Тогда рысь дотянулась до деревянной крестовины зубами, стала тянуть ее. С тугим сопротивлением рама вывернулась из косяка, и кошка упала вместе с нею в рыхлый снег.

Пробитая лопатка стрельнула болью, но рысь тут же вскочила и стала слушать, оглядывая темные постройки. Никакого движения она не заметила и, поднявшись к свободному проему окна, запрыгнула на подоконник. Зеленоватым блеском загорелись глаза испуганных овец, и кошка прыгнула на ближнюю из них. С гулом взмeтнулась в кошаре напуганная отара. Овцы кинулись в дальний угол, сшибая и давя друг друга. Рысь, сжимая челюсти на шее своей жертвы, ехала на ней, пьянея от сладкой горячей крови, переполнившей пасть.

Овцы метались по кошаре, сотрясая строение, и этот их панический перепляс, это содрогание стен разбудили сторожа в каморке, притулившейся к торцу кошары. Он быстро оделся и вышел.

Рысь проглотила несколько кусков горячего мяса, когда открылась дверь и вспыхнул свет в кошаре. Она увидела темную фигуру человека, и ярость оторвала ее от задавленной овцы.

Сторож тоже увидел кошку и, захлопнув калитку, метнулся в угол за вилами. С ними он и пошел на зверя.

До окна было недалеко, и рысь бы успела выпрыгнуть из кошары, несмотря на больную лапу, но она только напружинилась. Ни боли, ни слабости кошка теперь не ощущала. Всё ее существо налилось такой дикой злобой к человеку, сделавшему ее одинокой, больной и голодной, что глаза рыси загорелись адским желтовато-зеленым светом.

Первый прыжок человек отбил вилами, зацепив кошке бок, – ранение все же лишило ее проворства. Но рысь опять ничего не почувствовала и успела сигануть второй раз. Острая боль гораздо сильнее той, старой боли, прошила ее узкую грудь, зыбкая краснота полыхнула в ожесточенном взгляде. И в этой густой, все заливающей красноте задрожало темное пятно оконного проема. Смертельно раненная рысь, сжатая в комок болевым шоком, уловила поток воздуха, текущий из этого проема, и прыгнула ему навстречу. Здоровая лапа кошки проскочила наружу, и рысь зацепилась когтями за деревянный подоконник. Но на большее у нее силы не хватило. Рысь повисла над стеной от окна до пола, чувствуя, как огонь охватывает ее сильнее и сильнее жгучей и невыносимой болью.

Туман кудрявился, медленно расползался в промежутках между деревьями, окуривая прохладной влагой сухую хвою и листья. Солнце не пробивало его зыбкие слои, и понизу было хотя и светло, но слепо. Затяжелевший брусничник горел рубином, низко клонясь к рыжеватым мхам, и почти совсем голубая черника мягко роняла в жесткую траву перезрелые ягоды.

Глухарята услышали тревожное квохтанье копалухи [58] в тот самый момент, когда далеко разбрелись по моховищу [59] , склевывая сладкие ягоды. Молодой петух, уже часто и надолго отходивший от выводка, поднял голову и увидел невдалеке человека с собакой. Страх придавил его к земле, погнал от явной опасности, но глухарь нашел силы не затаиться и не побежать, а подняться на крыло. Он взлетел тяжело и шумно и резко взял вверх, к затуманенным верхушкам сосен. Охотник, не ожидавший столь быстрого слета дичи, успел лишь вскинуть ружье, как глухарь скрылся среди веток, уходя по дуге в сторону. Тут же сорвался весь выводок. Грохнул дублет [60] , и одна запоздавшая птица, ломая мелкие сучья, врезалась в мох.

Молодой петух услышал эти выстрелы, опускаясь далеко в чащобе, и затаился, не давая следа. Он долго сидел, слушая тихое шептание бора, и, лишь когда пошел поверху ветер, разбивая в клочья туманную пелену, стал снова пастись. В сумеречных крепях еды для него хватало: насекомые, молодые побеги трав, разные листья…

Сверху потянулись яркие полосы солнечных лучей. Стало тепло, сухо и спокойно. Но петух не полетел искать свой выводок. Он остался один.

У горелого пня глухарь обнаружил сухую золу и зарылся в нее, выплескивая вместе с сыпучими частицами пухоедов. До него в этой купальнице трепыхался выводок рябчиков, и теперь глухарь слышал их близкое и обидное попискивание. Он блаженствовал, закрывал глаза, лениво похлопывал крыльями и дрыгал лапами, ощущая легкое почесывание тела под теплыми струями золы. Петух не насторожился даже тогда, когда свист рябчиков стал громче и беспокойнее, не возмутил его и дружный треск их крыльев. Что-то темное мелькнуло над глухарем, и в тот же миг сильный толчок вдавил его в гарь.

Петух резко ударил крыльями о землю и, почувствовав острую боль в спине, невероятным усилием выскользнул из-под навалившейся на него тяжести, взлетел. Когтистая лапа едва не зацепила его в воздухе, но глухарь уже нырнул под мохнатую ветку ели и стал набирать высоту. Злое мяуканье донеслось до него, и краем зрения петух увидел у горелого пня крупного зверя. Сухие сучья валежины помешали рыси сделать сильный и точный прыжок и быстро захватить пастью голову глухаря. Обозленный кот лишь помочился на птичью купальницу и мягко двинулся дальше.

Глухарь, усевшись на самую макушку огромной лиственницы, в страхе посматривал вниз. Слегка поцарапанная когтями спина саднила, но опасный урок пробудил в нем присущую этим древним птицам чуткую осторожность.

Шквальный ветер шумел вверху, разматывая туда-сюда густой хвойный лапник, а понизу гулял тугой гул от его напористого хода.

Глухарь залег между двумя моховыми подушками и слушал это буйство стихий, встревоженный и чуткий пуще обычного. Именно в такую шалую погоду в лесу зарождаются самые необычные звуки: от слабых, едва шелестящих, до оглушительно-вязких, мешающих слушать, и, пользуясь этой какофонией, настойчивей и уверенней рыскают в своих владениях хищники.

Лесная куница гибко прошмыгнула по мшистой колодине совсем недалеко от затаившегося глухаря, но не заметила его и не почуяла. Слишком неустойчиво трепетал воздух под буйными хлопками верхового ветра. Петух, внимательно проследивший ход хищницы, не шевельнулся, напружинившись, готовый в любой момент сорваться в тугом взлете. Он пригрелся и знал, что в такую бурную погоду на деревьях неспокойно-ветрено и знобко. Даже мелкие пичуги, всегда порхающие по верхним веткам, спустились вниз, поближе к земле. В это время где-то совсем недалеко ухнул жутким и сиплым голосом филин, и глухарь еще плотнее вжался в мягкий мох. Неподвижный, прикрытый сверху ветками низкорослой черники, он был недоступен даже зоркому глазу этой опасной для глухарей птицы.