Живые тени ваянг
Шрифт:
— У меня родится сын, и я его назову Вира [75] . Помоги мне!
По двору и саду кто-то топал. Хлопали двери дома, оттуда что-то выносили.
— О, всемогущий Шива, — не сдавалась Интан, — спаси меня и моего ребенка!
И тут наступила тишина. Она была такой жуткой, такой невыносимой… Хотелось выйти во двор, но Интан поборола любопытство. Ей показалось, что прошла вечность. Было по-прежнему тихо… А потом запахло гарью, и мастерская стала наполняться слабыми клубами дыма. Через небольшую щель в задрапированном плотной тканью окне Интан увидела, как в небо взлетели языки пламени — горели «голова» и «руки» дома.
75
Вира, индонез. Wira — «герой».
Девушка прижалась к «ногам» родного дома, который хранил тепло семейного очага еще прадеда, а потом — деда, а потом — отца… «Помоги мне, Бог Шива, — шептала она, боясь нарушить эту гробовую тишину. — Когда родится сын Вира, он будет настоящим героем. А еще он будет уважаемым праведником, почитающим тебя…»
Как бы в подтверждение сказанному ребенок сильно толкнул Интан в живот. Потом она почувствовала небольшую тянущую боль. «Вира, ты просишься выйти?» — удивленно спросила она его.
Глава 2
Перед церемонией очищения мира от темных сил
Февраль 1963 года.
С утра шел ливень. Он висел тяжелой сплошной стеной, именно висел, а не шел, и казалось — не будет ему конца и края. Но уже во второй половине дня выглянуло яркое солнце и побежали по светлому синему небу кучерявые облака. В сезон дождей так и бывает: возникает он неожиданно, словно из небытия, и так же стремительно исчезает.
— Бабушка, у меня хорошие новости! — в комнату так быстро вошел, почти забежал, молодой человек в светло-сером саронге, в ярком сурджане [76] — рубашке-косоворотке, и в уденге [77] — традиционной балийской шапочке-повязке. Один конец платка кокетливо торчал вверх вроде гребешка — это было модно среди молодежи.
76
Сурджан, индонез. sorjan — рубашка с высоким воротником, типа косоворотки с пуговицами по диагонали.
77
Уденг, индонез. udeng — квадратный платок из батика небольшого размера, завязанный на голове в виде повязки.
— Бима [78] , да ты меня напугал! — старенькая женщина лет семидесяти, однако с задорными искрами в глазах, сидела за письменным столом и разглядывала какие-то бумаги. Ее гладко зачесанные в невысокую «шишку» волосы, стянутые темно-синей перламутровой заколкой, были совершенно черными, без единой сединки. Словно все прожитые годы ни печаль ее не одолевала, ни, тем более — горе.
— Так вот, я буду участвовать в церемонии Эка Даса Рудра! [79]
78
Бима, индонез. Bima, — «мужественный».
79
Эка Даса Рудра, индонез. Eka Dasa Rudra — грандиозная церемония духовного очищения, проводится один раз в столетие.
— В храме Пура Бесаких? [80] — женщина отодвинула от себя бумаги и сняла очки, давая понять внуку, что сейчас для нее гораздо важнее услышанная новость.
— Да-да! Там! И не просто участвовать! Я буду работать!
— Неужели? Молодец, Бима, всего добиваешься сам! Ты у меня — самый любимый внук… — бабушка привстала со стула и нежно потрепала парнишку по голове.
— Ну ты, бабуля, и сказала: самый любимый. Я ведь у тебя — единственный. А как может единственный внук быть самым любимым?
80
Пура Бесаких, индонез. Рига Besakih — «Храм Матери», самое священное место на Бали.
Биме шел уже двадцать второй год, но бабушке он казался ребенком и потому она баловала его как только могла. Несколько месяцев назад Бима женился на светлоликой Ванги [81] , но даже это не помогло ему избавиться от усиленной опеки.
— А ты уже нарядилась? — только сейчас он заметил, что бабушка в нежно-голубой кебайя [82] , в одной из самых дорогих и любимых ею. Та с легким кокетством молча взглянула на него и поправила ажурные рукава, словно они могли сморщиться или запачкаться от соприкосновения со старой бумагой. Такая привычка сохранилась еще с девичества — очень трепетное отношение к своей одежде, все равно что к живому существу.
81
Ванги, индонез. Wangi — «ароматная».
82
Кебайя, индонез. kebaya — удлиненная приталенная блузка с длинными ажурными рукавами.
— Ты же знаешь, что на День рождения твоего дедушки я всегда нарядная… А где Ванги?
— Сейчас придет, она переодевается.
Молодые жили в отдельном строении их фамильного дома, и это было очень удобно. Ей — помогать молодоженам, особенно — на кухне, им — приглядывать за стареющей женщиной.
— Добрый день, ибу [83] Интан, — совсем еще молоденькая Ванги, ей не было и двадцати, сложила ладони лодочкой для приветствия. Она тоже нарядилась, в ярко-желтую кебайя, надетую поверх коричневого саронга, закрывающего ноги. Ванги подошла к бабушке и обняла ее за плечи:
83
Ибу, индонез ibu — уважительное обращение к женщине.
— Опять разглядываешь свой архив! Будем садиться за стол?
— Подожди, Ванги, я хочу кое-что показать вам. Вот сейчас смотрела старые фотографии…
— А разве мы не все еще снимки видели?
— Нет… Когда Бима был маленьким, а он всегда был маленьким, пока… не женился… Так что эту газету я припрятала подальше. Ну же, не стойте, садитесь на диван.
Почти вплотную к боковой стороне письменного стола стоял небольшой двухместный диванчик, обитый мягкой бежевой тканью, и молодожены уютно устроились на нем. Бима незаметно положил свою руку на ладонь Ванги, и она не стала ее убирать.
— Вот, взгляните… Узнаете?
На пожелтевшей от времени газете под текстом на иностранном языке красовалась фотография совсем юной девушки с длинными распущенными волосами. Незнакомка улыбалась, да так лучезарно, что на правой щеке у нее появилась ямочка, точь в-точь, как сейчас у бабушки. Девушка держала в руках блюдо с водой, в котором плавали цветы. Но самое главное даже не это: ее девственная грудь, как два ровных и высоких холма с темными пипочками на концах, позировала перед камерой, и девушку это ничуть не смущало. Казалось, что для нее быть без одежды на верхней части тела было так естественно… Вместо явно ненужных ей тряпок на шее висели длинные бусы, опускаясь в ложбинку между холмами.
— Бабушка, да это же — ты! Такая молодая… — Бима пристально всматривался в знакомые черты лица. — А почему ты раздетая?
— А мы вот так и ходили, с открытой грудью, особенно — в деревнях. Правда, я жила тогда в столице, в Денпасаре, то есть, в Бадунге, так он назывался, а здесь девушки любили наряжаться — обматывались кембеном. Было очень модно иметь яркий, цветной кембен. А ведь всего пятнадцать лет назад наш первый президент Ахмед Сукарно официально запретил нам ходить обнаженными и раздал всем балийским женщинам вот такие кебайя. Одна из них досталась тогда мне. С тех пор я и полюбила их. — Бабушка еще раз нежно провела по полупрозрачным небесным рукавам.
— А откуда газета? Это ведь не индонезийская! — от волнения у Ванги порозовели нежные щечки.
— Это иностранные репортеры снимали… Случайно газета оказалась у Курта Хайнца, немецкого художника, который приехал на Бали писать этюды. Ах, сколько тогда у нас их было! Вот, например, бельгийский художник Жан [84] прожил на Бали двадцать шесть лет и умер совсем недавно… Столько картин он оставил после себя!
— Ну, а Курт Хайнц? — Бима горел нетерпением услышать главное.
84
Адриен Жан Ле Майер де Мерпес — бельгийский художник Adrien Jean Le Mayeur de Merpes (1880–1958), памяти которого на Бали открыт дом-музей.