Чтение онлайн

— Жаль, что здесь она не цветная, поэтому трудно разглядеть… — Катя продолжала рассуждать вслух, не отреагировав на его вопрос. — А у нее клюв случайно не зеленый?

— Да, маски Гаруды чаще всего делают с зеленым клювом…

— Маски… Да-да, конечно же, маски… — Катя совсем ушла в себя, она бормотала что-то несуразное, поэтому ее все слышали, но — не понимали.

— Катя! — тронул девушку за плечо Стас. — Мы здесь!

Она бросила на него затуманенный взор, сделала усилие над собой и… спустилась на землю:

— Что-то у меня с головой, наверное, устала.

— Катюша, вчера ты попросила меня подождать до завтра. То есть… сегодня… И я готов повторить свои слова: стань моей женой!

— Стас, не сейчас…

— А когда же? Я улетаю!

Она холодно и равнодушно посмотрела на него. И в этом взгляде можно было прочитать еще кое-что: как будто ей так резко и неожиданно все здесь наскучило и захотелось стряхнуть с себя нечто неосязаемое, но крепко стягивающее, как паутина, муху. Эти секунды стали паузой, разделяющей, словно пропасть, ее со Стасом.

— Стас, я не выйду за тебя замуж! — Катя произнесла эти слова с таким надрывом, словно они застряли где-то в горле и не хотели выходить, а кто-то взял их буквально за шкирку и… выбросил изо рта. И этот «кто-то» вообще поселился в ее мозгу и начал чувствовать себя там хозяином.

— Что? — глаза банкира стали округляться, превращаясь в глаза мальчика из песочницы, которому случайный прохожий разрушил так тщательно выстроенный замок. — Ты же… Катя! Вот! Я так и думал: сон в руку! Я же видел тебя во сне… Ты стояла так далеко от меня и… махала мне красным платком. Почему платком? И — красным?.. А рядом… Да, там кто-то был…

Стас посмотрел этими круглыми глазами на Георгия Дмитриевича, но тот сделал вид, что достает из-под стола упавшую монету. Буди тоже молчал, правда, его брови чуть поднялись вверх, но он быстро справился с чувством удивления и смотрел на стол, на разбросанные по нему монеты.

— Может быть, ты заболела? — Стас поднялся с дивана и в нерешительности стоял возле двери, потом, подумав, взялся за ручку. — Давай так: сегодня я уйду, а завтра ты придешь в себя и позвонишь мне. Хорошо? — И он как можно быстрее попрощался со всеми.

Издалека, как будто за стеной, заиграла музыка. Опять увертюра к «Летучему Голландцу»! Катя напряглась, вслушиваясь в волнующие звуки — они становились громче и громче. Будто вырвал ураган из оперного театра Германии, Англии, а может, и Нидерландов, оркестровую яму и закружил ее в смертельном вихре, и понес за тысячи километров… А музыканты не могут остановить игру, они должны отработать партии до конца, что бы ни случилось. И пусть их лица обжигает ледяной ветер, а жесткие струи дождя хлещут до боли, даже тогда они не выпустят из рук свои инструменты.

Шквал ветра, как разъяренный зверь, выплеснул свой гнев. Это шторм разбушевался на море и прибил к берегу корабль Летучего Голландца. Неспокойно на душе у Эрика, ведь он видел странный сон, будто Сента исчезла в море с мрачным незнакомцем. Это пугает его и волнует. «Тебя люблю я, Сента, страстно», — делает он ей признание, но, рассказав сон, лишь укрепляет ее веру в предназначение любить до смерти легендарного героя, на портрет которого так похож этот незнакомец…

Вихрь несет и несет, кружит и кружит оркестровую яму, и вот она достигает пика полета, где-то под облаками, и тогда начинается большой дуэт Сенты и Голландца. Суровые и скорбные звуки мужского голоса переплетаются с чистыми и восторженными — женского…

…А в бездонной пропасти волны яростно разбрасывают пену, то поднимаясь почти до вершины утеса, то опускаясь до самого дна пучины.

Август 1697 года.

Теплым августовским днем в небольшом городке Саар-даме [126] появились чужеземцы. Добротное дорожное длиннополое платье необычного покроя и высокие богато украшенные шапки выдавали если не представителей самого знатного рода, то, как минимум, чиновников высокого ранга.

Эти люди вошли в харчевню, скорее всего, передохнуть и перекусить с дороги. А через некоторое время вышли в костюмах местных судовщиков: в красных камзолах с крупными пуговицами, в коротких жилетках и широких штанах.

— Пройдемся, осмотримся, — рослый молодой человек лет двадцати пяти махнул рукой, в которой держал короткую голландскую трубку, в сторону залива.

— Хорошо, Питер… — ответил тот, что стоял рядом с ним справа, похоже, он и был его «правой рукой».

— Правильно, Алексашка, называешь меня, и всем впредь не забывать меня только так и кликать, по имени…

Приезжие в необычных для себя нарядах прошествовали по улицам Саардама, с интересом рассматривая домики рабочих издалека и даже заглядывая в них, а потом дошли до верфи, где строились пусть не военные, но все же, корабли — купеческие и китобойные. Здесь они, приблизившись к возвышающемуся остову фрегата, смогли воочию наблюдать, как рабочие сколачивают бревна и стругают доски. А с какой ловкостью натягивают канаты и крепят паруса! И — не смущаются чужеземцев, потому как и сами одеты в такие же одежды.

На Кримпе, в восточной части залива, подальше от города, а значит, и от глаз людских, стоял деревянный домик кузнеца Геррита Киста [127] . Была в нем всего одна комната, но зато с очагом и углублением в стене для матраса, которое можно было закрыть занавеской. Невысокие потолки, деревянные наличники, двустворчатая дверь и лестница на чердак. Стояла и мебель: стол из тяжелого дерева с табуретками и нехитрые приспособления для посуды. Так что можно было даже готовить еду. Здесь и разместились чужеземцы.

Натоптавшись хорошенько за день в непривычной фламандской обуви, они сидели за столом и потягивали из добротных деревянных кружек свежее пиво.

— Вот ты скажи мне, Геррит, — спрашивал царь Петр у кузнеца, — почему архангельские мастера не могут сами строить такие корабли? Почему приходится нанимать голландцев?

— Есть у нас особое чутье, и передается оно от отцов детям, — отвечал ему Геррит, — Есть у нас в душе каждого корабельного мастера златой огонь, который никогда не гаснет… А на ваших архангельских верфях и я бывал… Хорошие там плотники и кузнецы, но… слабые корабельных дел мастера…