Чтение онлайн

–  Ваше высокородие, подайте Христа ради старому морскому служителю. Несчастному инвалиду подайте.

Павел Степанович опускает глаза. У ног жалкий обрубок человека в выцветшей матросской шляпе. Бог весть когда носили такие уборы.

Опуская в протянутую руку алтын, Нахимов спрашивает:

–  Где покалечили, старик?

–  На верфи, батюшка. На верфи, бревном отдавило ноженьки. Я бы нынче милостыни не просил. Но чума погубила - жену, дочь и двух сынов разом выкосила. Один, аки перст, остался в юдоли сей.

–  Почему морским служителем именуешься?

–  Был я матрозом, ваше высокородие, двадцать пять лет служил. Корфу с адмиралом Ушаковым брали, а допреж того в Севастопольской эскадре на корабле "Павел" плавал. Столько лет зажил, а все не забирает смерть.

Чигирю инвалид оказывается знакомым.

–  Все врешь, старый хрыч. Учуял нового человека?

Он увлекает Павла Степановича к коляске.

–  Небось не рассказал тебе про жительство свое на Корабельной слободке в Севастополе? Даром, что - безногий, а возмущал народ, когда слободку "Хребет Беззакония" - этакое гнездо нищеты и грязи - жгли, чтобы чуму пресечь. Вон куда нынче перебрался, избегая наказания.

–  За что же судить безногого? Чем опасен?
– недовольно и нехотя спрашивает Нахимов.

Он сожалеет, что позволил прервать беседу о далеком прошлом. Вымрут последние ветераны героического времени, и останутся без них от прошлого одни сухие реляции.

–  Опасный чем? Язык без костей другой раз хуже огня, - наставительно отвечает Чигирь.
– То время у нас было пляскою на пороховой бочке. Согнали народ со слободок в карантин. И чиновники, сам понимаешь, думали руки погреть за избавление от вонючей казармы. Однако не случилось по-ихнему. Женщины расшумелись и толпою явились к адмиралтейству. А тут подошли мастеровые из рабочих экипажей, пристали к ним люди трех флотских экипажей. Не слыхал? Нахимов вопросительно глядит на Чигиря:

–  Это в тридцатом году?

–  Ну да. Убили военного губернатора Столыпина, и на два дня бунтари стали хозяевами в Севастополе.

–  Вот как? Что ж ты всю дорогу "молочные реки и кисельные берега" живописал?

–  К слову не пришлось. А к тому ж я под хмелем плохое забываю, беспечно смеется Чигирь. Как всякий любитель-рассказчик, он не может остановиться, пока не выложит своих знаний. И пока коляска переезжает обмелевший Ингул, пока она кружит между обветшалых валов Елизаветинской крепостцы, Чигирь рассказывает о событиях теперь уже трехлетней давности. Чем больше вдается Чигирь в личные воспоминания и изображает бунт как дело темных личностей из евреев, поляков и зараженных бунтарскими настроениями, высланных после 1825 года из Балтийского флота матросов, тем больше сомневается Павел Степанович в достоверности изображенного приятелем.

Если бунт не имел опоры в населении, зачем пороли и сослали в каторгу сотни женщин? Зачем наказаны шпицрутенами и забиты до смерти сотни матросов из трех флотских и двух рабочих экипажей? И, наконец, зачем последовало повеление стереть окраинные севастопольские поселки с лица земли и выселить семьи отставных моряков?

Напрягая память, Павел Степанович говорит:

–  Что-то слишком просто у тебя выходит. Помнится, когда Михаил Петрович к вам уезжал, у него флигель-адъютант Римский-Корсаков рассказывал, что кормили в Севастополе крупой и сухарями с затхлостью и червями, а в муке было больше песку, чем растертых зерен. И тогда же рассказывал кошмары об этих карантинах, из-за которых ведь началось все.

–  Карантины, конечно, были дрянные, без печей и без света, даже без полов. Понадеялись, видать, что зимою не понадобятся.

Ямщик, долго прислушивавшийся к разговору офицеров, неожиданно поворачивается на облучке:

–  И я, ваше благородие, был тогда в Севастополе.

Это ж мучительство народу было - в январе, в стужу, загоняли в бухту купаться. А потом вроде как арестовали по домам - не смей выходить. Иные не от чумы, а попросту от голода помирали. Или дохтур пьяный молодую женщину осматривал, шесть раз сряду оголял.

Чигирь молчит, а Павел Степанович, будто подводя итог этому разговору, вполголоса читает:

Полумилорд, полукупец,

Полумудрец, полуневежда,

Полуподлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец...

И когда ямщик, не дождавшийся ответа господина на свою реплику, с досады хлестнул коней и коляска покатилась быстрее, Нахимов пояснил:

–  Это в списках ходит эпиграмма на графа Воронцова. Самого Пушкина. Не имел ли в виду Александр Сергеевич, что подлою была эта история, жестокою расправа, которую чинили, как ты говорил, под руководством графа?

Чигирь раздраженно посапывает ("Вот охота пуще неволи о мрачных историях толковать").

–  Хватит тебе переживать, скоро будет селение немцев-колонистов, поедим вкусных колбас и кухенов, и вино у них славное.

Однако Павел Степанович не так легко переключается на радости для желудка. Шесть тысяч человек были затронуты этим столкновением с жестокой властью. Что во много раз больше, чем матросов на "Крейсере" или на "Александре Невском". Что уже по размерам близко к событиям в Южной армии и на Сенатской площади. И хоть тут не было офицеров, управляли шкиперский помощник, квартирмейстеры и мастеровые, но сила была использована в одном направлении, на расправу с ненавистным законом-беззаконием.

Осадок от бесед на последнем этапе пути вызвал в Николаеве желание с первого же часа расстаться с Чигирем. Поманив к себе Сатина, Нахимов потайно от старого приятеля распорядился, чтобы Сатин поискал квартиру:

–  Главное, - в тихой семье и близ верфи. Найдешь - сразу перевозите вещи.

На Сатина можно положиться, как на самого себя. Он знает, что нужно Павлу Степановичу. И, таким образом, личную жизнь можно считать устроенной и знакомиться с новым мирком, в котором, очевидно, пройдут долгие годы.

Ориентироваться в Николаеве легко. За низкими домами справа и слева вода. Идти следует на запахи гари, на визг металла. Туда, где упираются в голубое небо оголенные мачты. Путь ведет через широкую площадь, по которой ветер метет желтые и бурые листья акаций и серебристых тополей. Большой дом с колоннами, каких много строено в минувшей четверти столетия, должно быть адмиралтейство. К нему примыкает длинный квартал каменных зданий казенной желтой окраски. Перед заборами полосатые будки караульных. Тут казармы и артиллерийский двор. А вот пошли штабеля леса до самой воды, вот шумные кузня и слесарня. Через проулок, по которому строем ведут кандальников, наверно лежит путь к верфи. Конечно. Уже можно разглядеть подступившие к воде стапели.

"Флора", - читает Нахимов на корпусе, копирующем размерения "Паллады". Рядом еще фрегат, потом несколько шхун. Двухмачтовый бриг стоит поодаль от берега, вооруженный рангоутом, и с баржи на его палубу поднимают орудия.

Соблазнительно отправиться и посмотреть на завершенную южными мастерами работу, но прежде следует осмотреть свою "Силистрию". Она заложена в другом конце верфи, и надо обогнуть целую флотилию тендеров. Видимо, Михаил Петрович остался верным своей любви к этим судам для проведения суровой морской практики... Ну что ж, Лазарев прав - каждому молодому человеку полезно наловчиться сначала на малых судах.