Чтение онлайн

–  Что там, Панфилов?

–  Гляжу, отлично переделали трубы. Моментально стекает вода.

Павел Степанович довольно кивает головой. Хозяйское чувство радости лейтенанта командиру "Силистрии" понятно. Он сегодня сам любовался работою лебедок, новых брашпилей с зубчатыми передачами. Ведь каждая частица корабельных принадлежностей вырвана у интендантов руганью, угрозами, просьбами. И сейчас он перегибается за борт, чтобы взглянуть на черно-белые ряды портов. Корабль перекрашен своими средствами в Очакове и будет первым щеголем флота.

"Не как-нибудь. Первый трехдечный корабль нового образца! Севастополь сбежится глядеть на "Силистрию".

–  Ветер благоприятствует. Завтра сможем подойти к Севастополю, Павел Степанович?

–  Не собираюсь спешить. Испытаем корабль суток пять в море. Не для того месяц потратили на всякие исправления в Очакове. Проверим корабль во всех отношениях. Да и команду оморячить надо... Назначьте курс зюйд-вест и спускайтесь ко мне обедать.

Обеденный стол вокруг основания мощной мачты. С открытой кормовой галереи солнечные лучи бродят по корешкам книг в массивном шкафу, по холстам картин, изображающих Чесменское и Наваринское сражения.

Морщась от болей в левой руке и в ногах - аневризмы и ревматизмы заработаны в эллинге, в хождениях по осенним лужам и зимним сугробам, Нахимов прикрывает цветные створки дверей. Пёстрые лучи теперь падают только на стол.

–  Прошу рассаживаться. Наш первый обед в открытом море с марсалою.

–  Кажется, ваше любимое вино?
– нарушает молчание гостей молодой лекарь.

–  Совершенно верно. Водку вовсе не признаю. Ревизору рекомендую обзавестись запасом вина для кают-компании.

–  За что выпьем, Павел Степанович?
– спрашивает Панфилов.

–  Конечно, за устроителя нашего флота, за Михаила Петровича Лазарева.

За обедом Нахимов часто обращается к двум мичманам, только недавно прибывшим из корпуса. Знают ли молодые люди, что корабль сейчас в водах, знаменитых двумя сражениями Ушакова, что между Тендрою и Фидониси бил Ушаков сильнейшего врага новою тактикой. Об этих славных делах следует рассказывать матросам.

Он говорит, преодолевая усиливающееся недомогание. Хочется лечь и уснуть в тепле, но долг обязывает к другому. Он сам установил расписание дня, и после обеда предстоит артиллерийское учение.

В разгаре стрельбы, когда одновременно все деки палят по сброшенным плотикам с воткнутыми штоками, Сатин докладывает:

–  Парус, ваше высокоблагородие. Не иначе корвет из Севастополя.

–  Ты с марса смотрел?

–  Зачем с марса? Так видать. На наш "Наварим" очень похож.

–  А и впрямь корвет, - наводит Нахимов свою трубу.

–  Запросить позывные, как подойдет ближе.

Корвет идет в полветра и быстро приближается. Взлетают флаги, и на марсе читают:

"Приветствую с вступлением в строй. Командир "Ореста" Корнилов".

–  Ну что ж, поздравим и мы Владимира Алексеевича. Я считал его еще командиром "Фемистокла"...

Сигнальщик набирает: "Капитан-лейтенанту Корнилову, поздравляю с чином и вступлением в новую должность. Если идете в Севастополь, передайте - буду пятого ноября".

Флаги взвиваются до клотика и сменяются новой вереницей, а затем отдаляющийся корвет отвечает:

"Благодарю. Ваше поручение выполню. Командир".

В полдень пятого ноября со свежим ветром "Силистрия" скользит мимо Константиновской батареи. Город в густой зелени, возвышающийся от новой каменной пристани до вершины горы, вырастает этажами зеленых и красных кровель, колокольнями церквей, белыми стенами.

С телеграфа на горе "Силистрия" принимает сигнал становиться на якорь. Почти против Графской пристани с грохотом летят якорь-цепи из клюзов. Забывая о боли, хотя руку приходится держать уже на перевязи, Нахимов впитывает давно жданную панораму - ушаковский дом, где живет главный командир, Корабельную сторону, отрезанную узкой бухтой и болотом, северную голую степь, отделенную широким и далеко протянувшимся заливом.

Как обидно, что желанный город флота предстал, когда он болен и не может обежать все постройки и бастионы, не может проехать к прославленной Балаклаве, к воспетым Байдарским воротам и дальше, на прекрасный южный берег.

Приняв рапорт, Лазарев в не допускающем возражений тоне объявляет:

–  Николаевские медики настаивают на длительном лечении вашем. Я не хочу потерять вас для флота и потому решил отпустить в годичный отпуск. Завтра же выезжайте в Петербург. Если станут посылать вас в Европу на воды - надо ехать. Я о средствах позабочусь.

И, не давая возразить, быстро добавляет:

–  Государю и князю написал. Рассчитывайте на царскую признательность за "Силистрию", а моя... вот.

Как раньше в Николаеве, притягивает к себе голову Нахимова и целует.

–  Утешительно иметь сейчас "Силистрию" в первой линии. В твое отсутствие, Павел Степанович, я буду на ней ходить. Оставайся спокоен за корабль...

Делать нечего - надо собираться. Ночью в последний раз ходит Нахимов по своей каюте. Матросы уже унесли чемоданы. Надо и самому покидать "Силистрию". Но почему-то хочется оттянуть время. Он вздыхает и тихонько малодушно стонет. Что, если конец морской службе? Острая, жгучая боль пронизывает кисть. Словно в руке вскипела кровь и пузырится где-то под ногтями. Боль от руки пошла к плечу, тупо грызет затылок, и ноги не держат. Расстегнув сюртук, он упирается щекою в стекло двери.

Первая и, возможно, последняя севастопольская ночь. Под темно-звездным сводом растет багрово-огненная полоса, на зеркальной поверхности моря обозначается золотистый след, и вдруг всплывает над батареей громадный шар полной луны, и длинные тени парусов зыбятся на воде.

Прекрасное море! Гомерово море Благоприятствования!

Нет, не должно быть ныне окончательному расставанию - он непременно поправится и вернется. Он не скажет "прощай!"

Почти год Павел Степанович в Петербурге прикован к постели. Нет сил даже пройти на Мойку и поклониться дому Пушкина, в котором месть царя отыскала поэта.

Взволнованно рассказывает Саше Нахимов, как много значило для него после гибели друзей молодости, что Пушкин продолжает в российской темнице писать.

–  Александр Сергеевич учил любить Россию, любить наш народ. Море, если хотите, тоже завещал любить. Я встречался не однажды с его лицейским товарищем - Матюшкиным. Тоже мятущаяся, чуткая душа... Как теперь жить?

–  Как жить?
– повторяет Павел Степанович. Опираясь на палку, он ходит из угла в угол.
– Всюду произвол, пруссачество.