Чтение онлайн

– Я разыскал одного джентльмена, англичанина - он был там важная особа, - продолжал мистер Пегготи, - и рассказал ему, что иду искать свою племянницу. Он мне дал какие-то бумаги, они могли понадобиться мне в дороге, - хорошенько не знаю, как они называются, - ну, и хотел дать денег, но, по счастью, они мне были ни к чему. Как же я благодарен ему за все, что он для меня сделал! "Я написал письма, и они дойдут скорей, чем вы, - сказал он мне, - и тем, кто поедет в ту сторону, я расскажу о вас, и пока вы странствуете здесь, многие живущие далеко отсюда уже будут вас знать". Я, как мог лучше, поблагодарил его и отправился в путь через Францию.

– Один и пешком?
– спросил я.

– Все больше пешком, - ответил он.
– Иной раз подсаживался на телегу к людям, ехавшим на базар... Бывало и так, что подвозили в пустой карете... По многу миль в день частенько с каким-нибудь бедным солдатом, шедшим навестить своих близких. Разговаривать друг с другом мы не могли, - пояснил мистер Пегготи, - а все-таки были добрыми товарищами, когда шагали вместе по пыльным дорогам.

Об этом я мог бы догадаться, прислушиваясь к его дружелюбному тону.

– Вот приду в какой-нибудь город, отыщу гостиницу и жду во дворе, покуда не подвернется кто-нибудь понимающий по-английски (почти всегда находился такой человек), - продолжал мистер Пегготи.
– Тогда я им говорил, что иду искать мою племянницу... а они мне рассказывали, кто из людей побогаче остановился здесь, а я ждал и смотрел, не выйдет ли из дому кто-нибудь похожий на нее. Эмли не было - и я опять шел дальше. И вот стал я примечать, когда приходил в новую деревню, что люди уже знают обо мне. Они усаживали меня у дверей своих домиков и давали попить-поесть и говорили, где мне переночевать. И, вот что я вам скажу, мистер Дэви, немало женщин, у которых были дочки, примерно ровесницы Эмли, поджидали меня у креста нашего спасителя за околицей деревни, чтобы пригласить меня к себе. Были и такие, у которых дочки поумирали. И богу одному известно, как добры были ко мне эти матери!

Это Марта стояла у двери. Она прислушивалась к его словам, и я отчетливо видел ее осунувшееся лицо. Я боялся, как бы он не оглянулся и тоже не увидел ее.

– Часто сажали они мне на колени своих детей, все больше маленьких девочек...
– сказал мистер Пегготи.
– Много раз, бывало, могли бы вы увидеть, как я сижу в сумерках с ними у двери, словно это детки моей любимой девочки. Ах, девочка моя!

В припадке отчаяния он громко всхлипнул. Я положил дрожащую руку на его руку, которою он заслонял лицо.

– Благодарю вас, сэр, не обращайте внимания, - сказал он.

Спустя немного он опустил руку, прижал ее к своей груди и продолжал рассказ:

– Они часто провожали меня утром, шли вместе со мной одну-две мили... А когда мы прощались и я говорил: "Благодарствуйте! Да благословит вас бог!" они всегда как будто понимали меня и отвечали ласково. Наконец я пришел к морю. Сами понимаете, такому, как я, который плавал по морям, нетрудно было переправиться в Италию. Переправился я туда и снова начал скитаться, как и раньше. И народ такой же был добрый, и ходил бы я из города в город, может быть исходил бы всю страну, но тут дошел до меня слух, что ее видели где-то по ту сторону швейцарских гор. Один человек, знавший его слугу, видел их там, всех троих, и рассказал мне, как они путешествовали и где они теперь. И вот пошел я к этим горам, мистер Дэви, и шел день и ночь. Чем дольше я шел, тем дальше как будто отступали от меня эти горы. Но все-таки я добрался и перевалил через них. Когда я стал подходить к тому местечку, о котором мне говорили, я начал рассуждать сам с собой: "Что же я стану делать, когда увижу ее?"

Лицо той, которая прислушивалась к его словам, не чувствуя ночной стужи, по-прежнему виднелось в двери, а руки ее просили, молили меня не отгонять ее.

– Никогда я не терял в нее веры, - сказал мистер Пегготи.
– Никогда! Ни на минуту! Пусть только увидела бы она мое лицо... услышала мой голос... увидела, как я стою перед ней, - и мысли ее обратились бы к родному дому, откуда она бежала, к дому, где прошло ее детство, - и, будь она леди королевской крови, все равно она упала бы к моим ногам! Уж я-то хорошо это знал! Много раз во сне я слышал ее крик: "Дядя!" - и видел, как она падает передо мной, словно мертвая. Много раз во сне я поднимал ее и шептал ей: "Эмли, родная моя, я пришел издалека, чтобы принести тебе прошенье и увезти домой!"

Он умолк, покачал головой и продолжал со вздохом:

– Что до него - он был для меня ничто. Эмли - все, я купил для нее крестьянское платье... Я знал: только бы найти ее - и она пойдет рядом со мной по каменистым дорогам, пойдет куда угодно и больше никогда, никогда меня не покинет... Надеть на нее это платье, выбросить то, которое она носила... она снова обопрется о мою руку, и я поведу ее домой... иной раз остановимся по дороге, чтобы отдохнули ее избитые ноги и сердце, еще более разбитое... вот все, о чем я тогда думал. И похоже на то, что ему я бы ничего не сделал, только посмотрел бы на него. Но... не суждено было этому сбыться, мистер Дэви, - пока не суждено! Я опоздал, и они уехали. Куда - я так и не узнал. Одни говорили - туда, другие - сюда. Я побывал и тут и там, но Эмли не нашел, и вот я вернулся домой.

– Давно ли?
– спросил я.

– Всего несколько дней назад.
– сказал мистер Пегготи.
– Уже в сумерках я увидел старый баркас и свет в окошке. Подошел я поближе, посмотрел в окно: верная миссис Гаммидж сидит, одна-одинешенька, у очага, как мы с ней условились. Я крикнул: "Не пугайся! Это я, Дэниел!" - и вошел в дом. И как чудно мне там показалось - никогда бы я не подумал, что так мне будет чудно в старом баркасе.

Из внутреннего кармана на груди он осторожно вынул маленький пакетик, в котором были два-три письма, и положил на стол.

– Вот это - первое, - сказал он, откладывая его в сторону, - пришло через неделю после моего отъезда. Банкнот в пятьдесят фунтов, завернутый в бумагу, на ней мое имя, ночью его подсунули под дверь. Она старалась изменить свой почерк, но разве мог бы я его не узнать!

Медленно и старательно он сложил листок бумаги точь-в-точь, как был он сложен раньше, и отодвинул в сторону.

– А это пришло на имя миссис Гаммидж месяца через два или три, - сказал он, развернув другую бумажку.

Несколько секунд он смотрел на нее, потом протянул мне и тихим голосом произнес: - Будьте добры, прочтите, сэр. Я стал читать:

О, что почувствуете вы, когда увидите этот почерк и узнаете мою грешную руку! Но постарайтесь, постарайтесь- не ради меня, ради доброты дяди, постарайтесь, чтобы ваше сердце хотя бы на минутку смягчилось! Постарайтесь, прошу вас, пожалеть несчастную девушку и напишите на клочке бумаги, здоров ли он и что говорил обо мне, прежде чем вы перестали поминать между собой мое имя, и не кажется ли вам, что под вечер, в час, когда я, бывало, возвращалась домой, он как будто думает о той, которую так горячо любил. Ох, сердце у меня разрывается, когда я думаю об этом! Я стою перед вами на коленях, прошу и молю, чтобы вы не были ко мне так жестоки, как я того заслуживаю, - знаю, что заслуживаю!
– но будьте доброй и милосердной, и напишите хоть что-нибудь о нем, и пришлите мне. Вам незачем называть меня Малюткой, незачем называть тем именем, которое я опозорила, но прислушайтесь к моим мольбам, сжальтесь надо мной и напишите хоть несколько слов о дяде, которого глаза мои никогда, никогда не увидят на этом свете!

Дорогая, если ваше сердце ожесточилось против меня, - я знаю, вы имеете право быть жестокой, - тогда спросите, дорогая, того, кому я больше всего принесла Зла, того, чьей женой должна была я стать, - спросите его, прежде чем вы окончательно решитесь не отзываться на мою жалкую мольбу! Если хватит у него сострадания сказать, что вы можете ответить мне (я верю, сострадания у него хватит, о! я в это верю, ведь он всегда был такой хороший и великодушный!), скажите ему тогда, (но не раньше), что, прислушиваясь к ветру, дующему по ночам, я чувствую, как этот ветер с гневом проносится мимо него и моего дяди и мчится ввысь, к богу, чтобы свидетельствовать против меня. Скажите ему, что если завтра суждено мне умереть (а я так рада была бы умереть, будь я готова к смерти!), то до последнего моего вздоха я буду благословлять его и моего дядю и молиться о счастье его домашнего очага!"