Чтение онлайн

Для поправки здоровья Элиза с мужем и матерью отправились в Пиренеи, на курорт Баньер-де-Бигор. Его облюбовали английские семейства, и Элиза хвасталась, что встретила там лорда Честерфилда. Этот лорд отметился в истории главным образом своей апатичностью: будучи назначен послом в Испанию, он так никогда и не доехал до Мадрида. На чету де Фейид курорт произвел желаемый эффект: Капо де Фейид оправился от хворей, а Элиза вновь забеременела. Несмотря на это, она намеревалась под новый год отправиться в гости к друзьям, чтобы поучаствовать в домашних спектаклях: «Я обещала провести время карнавала… в очень приятном обществе, среди людей, устроивших элегантный театр, чтобы разыгрывать пьески для самих себя» [41] .

Муж, похоже, напомнил ей, как важно, чтобы их ребенок родился в Англии, тем более что в Лондоне как раз находится лорд Гастингс. К сожалению, работы в Марэ лишали его возможности сопровождать жену. Элиза и миссис Хэнкок в очередной раз погрузились со всеми своими вещами в экипаж и в конце мая отправились преодолевать сотни миль плохой дороги и непредсказуемую переправу из Кале в Дувр (причем пассажиров перевозили на корабль шлюпкой). Все это было крайне утомительно и трудно для женщины на большом сроке беременности. Мать и дочь достигли Лондона в июне, как раз к рождению малыша.

Такова была история Элизы до Рождества 1786 года. Жизнь ей улыбалась, и казалось, что дальше все будет только лучше и лучше. Ее кузен Джеймс Остин находился на полпути к Нераку, что еще больше сблизило две семьи. Элиза произвела на свет сына и наследника для своего супруга, и рядом с ней по-прежнему находился самый близкий для нее человек — мать, готовая во всем помочь и поддержать. Граф тем временем продолжал свои работы, которые должны были обогатить не только его самого, но и их детей и внуков. И никто, похоже, еще не замечал, что с полугодовалым Гастингсом (пухлым и очаровательным, по свидетельству его двоюродной бабушки Остин) что-то не в порядке. Но постепенно становилось все очевиднее, что семье предстояло в очередной раз пройти через горький опыт — наблюдать, как внешне здоровый от рождения ребенок перестает нормально развиваться.

В два года Гастингс не умел ни стоять, ни говорить, зато производил много шума. С ним часто случались судорожные припадки. У него был странный взгляд, и, в общем-то, любому было сразу видно, что ребенок не вполне нормален. Элиза повела себя иначе, чем в свое время ее тетка Остин в ситуации со своим вторым сыном. Неизвестно, сообщила ли она мужу неприятную новость, но сына держала при себе и пыталась всячески способствовать его развитию. Она трогательно и настойчиво указывала на достижения своего малыша, хотя заключались они всего лишь в том, как он «сжимает кулачки и боксирует совершенно в английском стиле». Кузина Фила в письме брату выражала опасения, что Гастингс «похож на бедного Джорджа Остина», и все же Элиза продолжала хвастать «замечательными способностями моего шалунишки» и даже не рассматривала возможности воспитывать его вне дома. Несмотря на свою репутацию веселой, любящей удовольствия особы, Элиза обладала и упорством, и добротой.

Внешне она ничуть не изменилась. Ей повезло, мать помогала ей во всем, и Элиза даже могла вести светскую жизнь, почти по-прежнему. В апреле Генри провел месяц в городе у нее в гостях и вернулся домой весьма довольный. Он готовился к поступлению в Оксфорд и собирался, как и Джеймс, получить стипендию отца-основателя — воображение уже рисовало ему блистательное будущее. Вместе с Элизой они решили, что Генри будет сопровождать ее при возвращении во Францию. Эту свою затею они обсуждали без умолку, так что успели всем надоесть.

А пока Элиза вместе с кузиной Филадельфией Уолтер посетила Танбридж-Уэллс [42] и поразила воображение даже тамошнего искушенного, видавшего виды общества. Не остались незамеченными ни ее платье, «самое роскошное в зале», ни ее экстравагантный стиль. «В пятницу утром мы с графиней охотились за шляпками по всем лавкам… Она подарила мне прелестную шляпку, которую надо носить сдвинув на один бок, и, поскольку все дело в сочетании цветов, я выбрала зеленый с розовым, с веночком из роз и перышек… Но ей нравятся совершенно невероятные цвета», — сообщала Фила, не зная, восхититься ей или возмутиться. Они посещали скачки, слушали прославленных итальянских певцов, танцевали на балах до полуночи, бывали в театре. Элизе особенно понравились спектакли «Который из мужчин?» и «Светское общество». Первая из этих пьес принадлежала перу женщины-драматурга Ханны Коули [43] и рассказывала об очаровательной вдове, которая никак не могла остановить свой выбор ни на одном из поклонников. Героями второй пьесы, довольно рискованного фарса Гаррика, являлись супруги, которые чудом избежали адюльтера. Скверное французское поведение противопоставляется старой доброй английской морали, и мисс Титтап, зараженная французским влиянием, заявляет: «Знаешь ли, мы должны пожениться, так как и прочие светские люди женятся, но я стану думать о себе очень дурно, если после свадьбы испытаю хоть каплю привязанности к мужу». Элизе так понравились обе пьесы, что она предложила поставить их в Стивентоне. Конечно, и Генри, и Джейн с готовностью прочли их.

В Танбридж-Уэллсе Элиза как-то призналась Филе, что, хотя граф, ее муж, «отчаянно» ее любит, сама она не испытывает к нему ничего, кроме уважения. После этих откровений кузины отправились на бал, который продолжался до двух часов ночи и закончился энергичным французским контрдансом «Буланжер»: шесть пар танцевали без перерыва полчаса, причем фигуры танца постоянно менялись. Танцевать вот так, до упаду, — это был глоток свободы, то, что женщины могли позволить себе так редко! Даже благоразумная Фила ощущала это, что отмечала в своем письме Элиза, выражая надежду, что «любимое развлечение — танцы взбодрили твой дух». Женщины понимали такие вещи без лишних слов. Для Элизы, терзаемой беспокойством за маленького сына, отвлечься в беззаботном танце, наверное, было жизненно необходимо.

Следующим семейным событием стало возвращение Джеймса осенью из путешествия на континент. Он был по уши влюблен во Францию, хотя и шокирован легкостью тамошних нравов, и горел желанием ставить новые спектакли в Стивентоне [44] . Воодушевленные энтузиазмом Элизы, они с Генри начали даже более тщательную подготовку к рождественским представлениям, чем в прошлом году. Мистер Остин согласился, что в амбаре необходимо построить соответствующие декорации, все засели за работу, и вот — были поставлены две пьесы, давние фавориты лондонской сцены. Пьесы Ханны Коули между ними не было, но одна, называвшаяся «О чудо! Женщина хранит секрет», тоже принадлежала перу женщины, Сюзанны Сентливр. «О чудо!..» — пьеса о донне Виоланте, дочери португальского дворянина, которая, рискуя потерять возлюбленного, укрывает у себя сестру, сбежавшую от навязанного ей брака. И хотя и репутация, и собственный брак Виоланты оказываются под ударом, она стойко хранит секрет. Элиза играла главную героиню и произносила написанный Джеймсом эпилог, который, если и не был напрямую посвящен эмансипации женщин, повествовал о всё возрастающем их влиянии на мужчин. А это сильно отличалось от тех дней, когда португальские дворяне притесняли своих жен.

Кажется, для Джеймса в написании прологов и эпилогов заключалась большая часть удовольствия от всех театральных затей. Пролог он посвятил Рождеству и его веселым традициям, «завезенным к нам с жизнерадостных французских берегов» — галантный поклон в сторону Элизы и графа, — традициям, злобно прерванным «Кромвелем и его бандой», которые нашли «рождественский пирог невыносимо папистским». После Рождества состоялось еще два представления «Чуда», а за ними последовала — вот каков был энтузиазм! — еще одна старая комедия, «Шансы» [45] . Ну а в довершение они все-таки поставили «Светское общество», и Элиза получила возможность сыграть мисс Титтап.

Театральная лихорадка захватила всех и безраздельно царила в доме.

Спектакли предназначались для развлечения друзей и соседей, но ведь всем известно, что наибольшее удовольствие получают сами участники и все самое увлекательное всегда происходит за кулисами. Оба брата, и Генри, и Джеймс, были очарованы Элизой: первый считал, что имеет уже некоторые «права» на нее, на стороне второго был возраст — на пять лет старше. Конечно, кузина была замужем и распри из-за нее были неуместны… Но Элиза, по собственному признанию, любила пофлиртовать и пококетничать и, как осторожно выразится в своих мемуарах сын Джеймса спустя восемьдесят лет, «была дамой… изысканной и искушенной более во французском, чем в английском духе» [46] . Младшая сестра наблюдала споры братьев вокруг распределения ролей, костюмов и репетиций. Спустя какое-то время Джейн написала собственную пьесу и посвятила ее Джеймсу, начав текст словами: «С робостью вверяю вашему вниманию и попечительству нижеследующую драму, хоть она и значительно уступает таким прославленным пьесам, как „Школа ревности“ и „Человек, вернувшийся из странствий“». Интересно, о чем она думала?

До Рождества Элиза предвкушала «блестящую компанию, полный дом гостей, много развлечений и частые балы» — и не была разочарована. Игры и танцы отвлекали ее от мрачных мыслей о сыне, которого еще предстояло показать отцу. Сама она не виделась с мужем более двух лет. И похоже, не особенно торопилась во Францию.

В феврале начали возвращаться ученики мистера Остина, а это значило, что Элизе пора было покидать Стивентон. Она вернулась на Орчад-стрит в Лондоне, оставив Остинов еще за одной постановкой — на сей раз «Жизни и смерти великого Мальчика-с-пальчика» Филдинга, бурлеска в высокопарной трагической манере. К тому времени Джейн, вероятно, уже написала три сцены своей пьесы «Тайна», которая посвящена ее отцу.