Чтение онлайн

Это прекрасный образчик этических воззрений мистера Остина: он видел не только нравственный, но и практический смысл в добром расположении и уступчивости и убеждал сына воспитывать в себе эти качества, чтобы в тесном корабельном мирке стать удобным и приятным товарищем. Его младшая дочь впоследствии не раз станет утверждать, что бывают моменты, когда доброе расположение, приветливость и уступчивость стоит отложить ради более высоких качеств — прямоты и чистосердечия. Но это будет позднее, а пока, на бумаге, ее больше занимало насилие и порок.

Фрэнсис оторвался от семьи на целых пять лет. Вообще-то, во флоте длительная разлука с семьей, даже для такого юнца, воспринималась просто как особенность профессии, но у Фрэнсиса связи с родными были очень крепкими. Джейн писала и с гордостью посвящала рассказы «Фрэнсису Уильяму Остину, эсквайру, мичману корабля его величества „Выносливый“». На всех ее ранних произведениях стоят такие вот посвящения друзьям или членам семьи, не важно, находились ли они рядом или отсутствовали. Прошло больше года после отъезда Фрэнсиса, и она посвятила ему «Джека и Элис», историю, которая, должно быть, заставила его посмеяться, — о тихой деревушке, где проживает целая ватага скверных девчонок, самолюбивых, лживых, «завистливых и зловредных», а еще «низкорослых, толстых и противных». Одна из них попадает ногой в капкан, потом ее отравит соперница, за что и будет повешена. Амбициозная девочка пленяет старого герцога, покидает страну и становится фавориткой Великого Могола. Еще в этой деревушке живет семейство, так «пристрастившееся к бутылке», что их сын умирает от выпивки, а дочь ввязывается в драку с местной вдовой, набожной леди Уильямс, которую и саму тащат домой с маскарада «мертвецки пьяной». Особое внимание уделено воздействию алкоголя на женщин. Джейн разумно замечает, что их голова, «говорят, не так крепка, чтоб сносить опьянение», — похоже на житейскую мудрость, почерпнутую от старших братьев. Возможно, она начала придумывать эту историю вместе с Фрэнсисом еще до того, как он ушел в море. Двое детей, до крайности заинтересованные миром взрослых, смеющиеся над пьянством, жестокостью и даже смертью, кажутся весьма вероятными создателями «Джека и Элис». Джейн уже приходилось видеть смерть во время пребывания в школе, а Фрэнсису теперь предстояло, возможно, столкнуться с ней лицом к лицу. Но лучше умереть смеясь, чем покрыть себя позором, — таким было жесткое послание сестры ее отважному брату.

Итак, Фрэнк отбыл, Эдвард после своего «гранд-тура» обосновался в Кенте, но дома оставался Чарльз, да и Генри с Джеймсом частенько наведывались — семестры в Оксфорде были короткими, а соблазн поохотиться в родных местах, вокруг Стивентона, — непреодолимым. Оба брата имели охотничьи разрешения (на отстрел и продажу дичи), и их вклад в «семейный котел» ценился очень высоко [52] . А еще были новые театральные замыслы: на Рождество 1788 года они поставили два известных фарса — «Султан» и «Высший свет под лестницей». В первом — девушка-англичанка в одиночку, одним лишь напором и куражом, сокрушает все правила и традиции гарема, а во втором — слуг ловят на том, что они выдают себя за своих господ [53] .

Элиза находилась в Париже, куда ей был отправлен подробный отчет об этих постановках. В нем, в частности, упоминалось, что Джейн Купер, ставшая в свои семнадцать лет настоящей красавицей, играла в пьесе на пару с Генри. В письме Филе Уолтер от 11 февраля 1789 года Элиза отреагировала на новости так: «Говорят, что Генри стал еще выше ростом».

Это был последний всплеск театральной активности, поскольку у Джеймса имелись гораздо более серьезные и честолюбивые планы. В семье его воспринимали как писателя, почтительно относились к его стихам и «прологам», а вот теперь он решил обратиться к прозе и начать выпускать еженедельный журнал. В январе 1789 года вышел первый номер, и не какой-нибудь любительский, а все честь честью — журнал был напечатан в типографии и предлагался публике по три пенса за экземпляр. Назывался он «Зевака», а образцом для него послужили знаменитые издания доктора Джонсона «Бродяга» и «Бездельник». Каждый выпуск состоял из рассказа или статьи, которые публиковались без подписи, но имена авторов журнала, конечно, известны: одним был Генри, вторым — Бенджамин Портал, сосед и однокашник по Оксфорду. Журнал распространяли в Лондоне, Бирмингеме, Бате, Рединге и Оксфорде; он продержался четырнадцать месяцев и удостоился награды, должно быть сильно порадовавшей Джеймса, — одно из его сочинений в 1791 году было перепечатано в «Ежегодном обозрении».

Это был изящный скетч, написанный от лица молодого оксфордского преподавателя по поводу женитьбы его приятелей. Первый из них, землевладелец, вступает в брак с дочерью своего арендатора, «лишенной всяких достоинств, кроме определенного здоровья и свежести, и всяких познаний, кроме тех, что она почерпнула в деревенской школе», и затем наблюдает, как его cara sposa [54] , как он ее называет, превращается в вульгарную и расточительную мегеру. Второй женится на шотландской дворянке, которая так гордится своими именитыми родственниками, что привозит с собой на постоянное жительство полдюжины из них. Третий из друзей божится, что ему в браке повезло гораздо больше, но когда рассказчик едет к нему в гости, то случайно слышит через тонкую перегородку, как жена бранит мужа за то, что тот привез гостя, а к обеду почти нечего подать и все слуги заняты глажкой. Из-за грязных сапог рассказчику не дают хорошей чистой комнаты, и ему приходится удовольствоваться выкрашенным в зеленый цвет чердаком, без занавесок на окнах. Этого оказывается достаточно для преподавателя Оксфорда, и он придумывает предлог, чтобы возвратиться в свое холостяцкое жилище, где, сидя у камина, «с особым удовольствием» размышляет о бегстве с зеленого чердака.

В роли писателя Джеймс мог позволить себе подшучивать над землевладельцами и дворянами, хотя сам был молодым человеком без имения и без гроша за душой. И вместе с тем он начинал понимать, что и ему пора жениться. Выгодной женитьбе и получению доходного места был посвящен не один юмористический рассказ в его журнале. Рассказам этим присущ легкий, но устойчивый женоненавистнический тон — он был в ходу в Оксфорде, даже между студентами, имеющими сестер. Существует мнение, будто Джейн Остин являлась той самой «Софией Сентиментальной», что писала в «Зеваку» 28 марта 1789 года — два месяца спустя после выхода первого номера — и жаловалась, что, дескать, журнал не заботится о читательницах, а надо бы специально для них печатать «трогательные истории» о влюбленных «с миленькими именами» и чтобы те непременно разлучались, или пропадали в море, или дрались на дуэли, или сходили с ума. Целью этого письма было, разумеется, не заявить о попранных правах читательниц, а высмеять убогие литературные вкусы женщин. Но псевдоним София Сентиментальная все же скорее принадлежал не Джейн, а Генри или Джеймсу.

Лучший из рассказов Джеймса описывает попытку одного викария собрать деньги на деревенскую воскресную школу. Сэр Чарльз Кортли предлагает ему обратиться к епископу и готов даже довезти его в своей карете до епископского дворца. Богатая незамужняя дама читает герою лекцию о вреде образования для простых людей. Другая заявляет, что уже заплатила местный налог в пользу бедных и от нее не стоит ожидать еще каких-либо трат. Последним викарий пытается убедить мистера Хэмфри Дискаунта дать немного денег на школу, доказывая, что тогда местные дети будут заняты учебой и не станут залезать в его сад, но тот указывает в окно на два стальных капкана: «Ручаюсь, эти негодяи и так станут обходить мои владения стороной, как только двое-трое из них сломают здесь ноги». Как видим, тема капканов возникает и в рассказе Джеймса, и в рассказе его сестры, обоих ужасает это приспособление, но если у нее тема все же переведена в шутку, то у него приобретает характер политического выпада.

Если бы и остальные публикации «Зеваки» были так же хороши… Но далеко не все выпуски журнала удались. Так, в нем опубликовано несколько довольно топорных статей о разнице между англичанами и французами («Англичанам недостает веселости, а французам — серьезности, англичанам надо бы поучиться говорить, французам — придерживать свои языки»). Была еще история о доме, перевернутом вверх дном, как только дети увидали бродячих актеров и решили устроить домашний театр (явный намек на постановки в Стивентоне). Был рассказ о викарии, который решил совершенствоваться — научиться стрелять и ездить верхом. В журнале представлена целая галерея оксфордских типажей: степенный муж с бакенбардами и прилизанными волосами, бородатый ученый в грязной рубашке, «всезнайка» и персонажи, пытающиеся «казаться ленивее и невежественнее, чем есть на самом деле». Генри опубликовал описание бала в небольшом городке с маленькими живыми зарисовками — неожиданно обнаруживается, что самая энергичная танцорка уже не так молода и даже успела обзавестись потомством; кажущаяся любящей пара решает развестись, а неохотно танцующий кавалер смотрит на партнершу, «словно желая, чтобы она на него поохотилась». Все это, без сомнения, подсмотрено в жизни, на балах в ассамблее в Бейзингстоке.

Истории Генри удивительно дерзкие, но о женщинах он пишет скорее с недоумением, чем с уверенностью. Наиболее неуклюжий из его юмористических опытов — рассказ молодого человека о своей кузине, пытающейся поймать его в брачные сети. Дама оголяет лодыжки и грудь более, чем дозволено модой, красит лицо и носит накладные локоны, вытаскивает кузена на прогулки и заводит с ним разговоры о «Страданиях юного Вертера». И это притом, что она старше его. В жизни Генри, должно быть, проявлял себя куда занимательнее, чем в этой шаблонной ерунде, иначе его собственная старшая кузина вряд ли находила бы в нем столько очарования.

Комический стиль Джейн был совсем другого рода. Она ничего не посвящала Генри целых два года, но уж когда посвятила — это было нечто исключительное. «Замок Лесли» — история в письмах, где голос каждого корреспондента звучит по-иному. Шарлотта Латтерелл, занятая приготовлением угощений к свадьбе сестры, тяжело принимает известие о том, что жених упал с лошади и лежит при смерти. Она может думать только о настряпанных ею яствах и обращается к убитой горем сестре с блистательным «диккенсовским» монологом. Мы смеемся над ним, так как легко узнаем ситуацию: никто ведь не хочет отвлекаться от своих дел на чужие, пусть даже серьезные и трагические.