Чтение онлайн

Теперь до 1 сентября я был свободен и в один из погожих дней мы вместе с Неллой и её ухажёром Юрой Пискуновым, будущим мужем, отправились на теплоходе в Таганрог, посмотрели красивую набережную, памятник Петру Первому, дом Чехова и другие интересные достопримечательности – прекрасная была поездка. Юра все институтские годы неизменно и красиво ухаживал за черноволосой красавицей Неллой; ему всё в ней нравилось: мягкость характера, образованность, приветливость, которую унаследовала от отца, да и то сказать: Нелла входила в пятёрку самых красивых девушек «женского» факультета СиД (Строительные изделия и детали, в народе: «собрание интересных девиц»). Юра был ростовским стильным парнем, брюнетом, носил тонкие усики, причёска модная, одевался с иголочки; его друзья, стиляги, завидовали ему; он и Нелла были хорошей парой, и когда окончили институт, решили пожениться; но воспротивилась мама Неллы «он русский и её дочери не подходит»; что на неё нашло никто понять не мог.

Я возвращаюсь к 1954 году. Виктор побыл в Ростове несколько дней, вспоминаю один смешной случай; мы зашли в столовую на Газетном и стали выбирать гуляш, в котором почти всё мясо представляло собой смесь жира и костей; брат возмутился и громко спросил: «Неужели у вас нет человеческого мяса?» – народ засмеялся, но «человеческое» мясо так и не принесли. Последнюю неделю августа Нелла, Юра и я посещали пляж: на Державинском причале усаживались в катер и переплавлялись на левый берег Дона; в центре палубы был установлен мотор от дизельного трактора ДТ-54, выпущенного на СТЗ, а моторист сидел в фанерной будке; мы с Неллой объяснили Юре, что моторы эти впервые создали у нас на АТЗ и за это получили Сталинскую премию, а затем их стал выпускать СТЗ и другие заводы, в т.ч. в Китае, Польше, Венгрии и других социалистических странах; кстати, из Китая в Рубцовск моему папе пришла бандероль, в которой был хорошо изданный на китайском языке (оглавление было и на русском), сборник статей советских тракторостроителей; статья папы называлась: «Опыт АТЗ по освоению и выпуску нового трактора без остановки основного производства» (на заводе до этого выпускали керосиновый трактор «СТЗ-НАТИ»); это был первый опыт в мире, поскольку даже американский «Cаterpillar», переходя на новую машину, останавливал производство и конвейеры на 4-6 месяцев; но, как позже рассказывал мне папа, они быстро изучили наш опыт и по темпам и качеству ушли далеко вперёд. До начала сентября каждый вечер мы втроём приезжали на троллейбусе в центр города и прогуливались по «стометровке» – центральной улице Энгельса на участке между Ворошиловским и Будённовским проспектами (народное название «Бродвей» появилось позже). Семье Либановых я бесконечно благодарен; моя жизнь сложилась так, что в дальнейшем к ним редко заглядывал; иногда видел симпатичную мне семью, всегда и всюду помнил о ней в силу моих незабвенных минут, проведённых в дни самой первой юности в этой семье, и знал, что и они все интересуются мной, где я нахожусь и что делаю.

1-й курс. 1954-55 г.г.

Воспоминания я писал, ориентируясь главным образом на свою память; очень помогли фотоальбомы, мой небольшой архив и записные книжки, которые храню; хочу отметить и то, что я не могу ручаться за абсолютную точность бесед, приведенных мною в воспоминаниях, поэтому их не так и много на этих страницах; но события, их восприятие мною, чувства, испытываемые мною тогда, я старался передать максимально достоверно; стоило мне сесть за написание воспоминаний, я поразился тому, с какой лёгкостью события тех лет всплывают в памяти. Несмотря на явный отрывочный характер моих архивных записей, несмотря на то, что отдельные события можно лишь условно соотнести с конкретной датой, несмотря на возможные огрехи при приведении некоторых имён, я решил хотя бы примерно придерживаться хронологической последовательности событий. Возможно, люди будут интересоваться тем, как жили и учились студенты в прошлом XX веке, как жил и учился их предшественник, не захотят забыть о нём вовсе и будут читать его воспоминания.

В конце августа 1954 г. в институте вывесили списки всех групп первого курса факультета ПГС; поступивших учиться было около 300 человек, поэтому их разделили на два потока; я попал в первый, группа П-154 (1 – означает 1-й курс, 54 – № группы). Забегая вперёд, скажу о первоначальном составе группы: треть ребят были из села или малых городов, остальные – приезжие из городов Украины и России, несколько человек – ростовчане. Юношей и девушек, как и на всём факультете, было примерно поровну; Женя Флеккель тоже оказалась в этой группе; общежитий не хватало там жили только старшекурсники, все остальные снимали углы в центре города, жили у хозяев в комнате по двое-трое или обитали у родственников. В дальнейшем о судьбе каждого из сокурсников я буду рассказывать по ходу изложения своих воспоминаний.

В первый день занятий деканат назначил старосту нашей группы, Рыкова Олега Николаевича, 30-летнего мужчину, фронтовика-артиллериста, майора в отставке, который сразу после школы в Ростове пошёл добровольцем на фронт, войну окончил в Берлине; был он скромным, никогда не надевал боевых наград, но мы видели на фотографии в зачётке, что их было много, в том числе орден Кутузова за форсирование Днепра. Из Берлина его направили в Китай, но мечтал он об учёбе в артиллерийской академии в Москве; однако там рассмотрели его документы и по каким-то причинам не вызвали на экзамены. Воинская часть располагалась недалеко от китайской деревни и однажды Олег (с первых дней своего старосту мы называли по имени), вспомнил и рассказал нам о двух красноречивых эпизодах того времени; во время учебных стрельб снаряд попал в крестьянский дом и погибла девушка, невеста одного крестьянина; это было ЧП, которое требовалось скрыть от начальства; дом быстро восстановили, но пришёл жених и офицерам пришлось скинуться, чтобы собрать деньги для покупки новой невесты. И ещё любопытный случай, связанный с многочисленными китайцами. Строился аэродром, и потребовалось перевезти от ж/д станции, которая находилась в пяти километрах от аэродрома, огромные и тяжёлые цистерны для горючего. Командир части дал заявку в округ, чтобы прибыл кран и транспорт, но об этом узнал староста деревни и с обидой пришёл в штаб: «Зачем вы будете ждать несколько месяцев технику; мы сумеем за несколько дней перенести цистерны, наши крестьяне немного заработают». Командир согласился и 200 китайцев при помощи деревянных ваг подняли тяжёлые цистерны и доставили на аэродром. Олег после отказа, полученного из Москвы, уволился из армии, приехал к родителям в Ростов и подал документы в РИСИ, чтобы получить специальность. Его слова «ничего не умею делать, кроме как стрелять их пушки». Он был коренастым крепким мужчиной очень высокого роста широкоплечим, широким в кости, кулак двойного размера; могучие плечи, высокая, сильно развитая грудь и руки с рельефными мускулами, твёрдыми, как верёвки, показывали большую силу; у него было спокойное лицо с полными решительными и крепкими губами – даже красивое, но вялое и маловыразительное, зато улыбка приятная, дружелюбная; на голове большая шевелюра, тёмные волнистые волосы; большие тёмные выразительные глаза глядели по временам задумчиво и умно; был он спокойным, несколько медлительным, но обращение его было свободно; в речи фронтовика никогда не было мата, только изредка в кругу ребят выдавал, но очень деликатно, армейские выражения и характеристики некоторых ребят, но всегда по делу и точно; видел наши недостатки, но не высказывался, не критиковал, не повышал голоса, не делал замечаний, не командовал – за это мы его и уважали; как и любой староста, отмечал в журнале неявки на занятия, никому не делал поблажек и, надо сказать, что в течение пяти лет учёбы нам крупно повезло с этим бесхитростным и незлобивым старшим товарищем. Аккуратный, тактичный, скромный, культурный, честный, с хорошим чувством юмора, трудолюбивый; обладал большим жизненным опытом; и поэтому мудрый, рассудительный, справедливый, ответственный и серьёзный; член партии, но всегда противился быть избранным в партбюро, партком. Во многом благодаря Олегу, который был всеми нами уважаем, с дисциплиной в группе все пять лет было нормально; разве что Коля Долгополов иногда что-нибудь откалывал.

Как и все артиллеристы был он немного глуховат, поэтому всегда, особенно на лекциях, старался занять место впереди; когда он не успевал записать что-либо в конспект, обращался ко мне или к моему другу Валентину Гайдуку с просьбой дать переписать; он знал, что благодаря нами выработанной системе, не было пропусков в конспектах; кстати, я завидовал его красивому почерку; даже сейчас через много лет, глядя на его письмо ко мне, зависть не отпускает. Олег не отличался большим умом, был туговат на ученье, но очень старался; ему в отличие от нас было труднее учиться, поскольку за годы многое забыл из школьных знаний; часто сдавал экзамены последним, оставаясь с преподавателем наедине и мы знали зачем; ему не ставили двоек и троек, мы всё прекрасно понимала, не судачили на этот счёт; дома он корпел над курсовыми проектами, ему было труднее, чем нам, мы это тоже знали и видели во время консультаций, однако выполнял он все задания добросовестно и качественно, не халтурил, за что и получал высокие оценки; в семье все понимали, насколько трудно ему было учиться, старались создать хорошие условия для работы. После окончания института Олег по распределению поехал в Астрахань, где работал в проектном институте «Гипроводхоз»; со временем стал классным специалистом, настоящим профессионалом, работал ГИПом; часто ездил в командировки, в Ростове посещал родителей; но мне встретиться с ним ни разу не пришлось.

Староста одной из групп был, как и наш Олег, участником войны, служивший в армии с 1944г., когда ему едва исполнилось 17 лет; Павликов Валентин, ростовчанин, он был невысокого роста; довольно приятное лицо его имело серьёзное выражение, но порой тёплая неторопливая мягкость улыбки и выразительные добрые синие глаза выдавали его спокойный темперамент; всегда чрезвычайно опрятно одет, тщательно выбрит; вежливый, тактичный, ответственный, не болтливый, любящий людей; мне Валя очень нравился, и хотя он был старше нас, это совсем не чувствовалось. Он служил в авиации и работал механиком на аэродроме в то время, когда американские самолёты, бомбившие немецкие города, совершали челночные полёты: заправлялись в Ростове, брали боекомплект, летели на запад и снова бомбили немцев, но приземлялись уже в Англии.

Моя землячка Женя Флеккель училась в школе хорошо, успешно сдала экзамены, поступила в РИСИ и оказалась в нашей группе; умная и скромная девушка с добрыми красивыми глазами и копной ухоженных тёмных волос; светлое лицо её было немного бледновато; обладала она спокойным темпераментом, но порой выражала свои чувства приятным смехом; при этом лицо её делалось наиболее привлекательным; одевалась всегда со вкусом и подруги по-хорошему завидовали ей. Происходила она из культурной интеллигентной семьи и унаследовала от родителей вежливое, тактичное поведение, уважительный и доброжелательный тон в общении с людьми; к учёбе относилась серьёзно, но я считал, что не техника, а гуманитарные науки для неё более предпочтительны; более того, мне иногда казалось: Женя опоздала родиться – и своим характером и образом мыслей вся принадлежит XIX столетию. После окончания института вернулась в Рубцовск, вышла замуж за Валерия Гонионского, который учился на класс старше нас; жили они в Свердловске, где Валерий работал на заводе; дочь Виктория после школы окончила физико-математический факультет Свердловского университета; сын, талантливый умный мальчик, к сожалению, у него был диабет и на первом курсе института во время несложной операции из-за ошибки врачей он умер; вот так варом закипело у родителей на душе, как они, сердечные, должно быть, были изумлены и поражены этою неожиданностью; потрясённые смертью любимого сына они тяжело переживали горе, и это во многом повлияло на решение переехать в Израиль; у Виктории родился сын Борис и через некоторое время семья обосновалась в городе Беер-Шева, находящемся в пустыне на юге Израиля; я уже писал об этом ранее в предыдущей главе.

В первых числах сентября весь курс отвезли на грузовиках в колхоз на уборку кукурузы; а после, наконец, начались занятия и, главное, – распределение учебников, которых в продаже не было; конечно, для трёхсот студентов в библиотеке учебников не хватало; выдавали один на трёх-четырёх человек по географическому принципу «кто рядом живёт». Назначили нам «классную даму» – куратора, правда, этого слова тогда ещё не употребляли; им оказался высокий и очень худой пожилой преподаватель рисования Пьянков, который нас очень устраивал, другого ментора мы и не желали, поскольку он совершенно не занимался группой, а только вёл свой предмет. В конце первой недели занятий нам снова объявили об однодневной поездке в колхоз на уборку урожая лука – это был общий порядок в Советском Союзе – бесплатно помогать колхозникам два раза в год: прополка и сенокос, уборка урожая.

В середине сентября из Рубцовска прибыла наша семья: мои родители и сестра Оля; они ехали через Москву и останавливались на несколько дней у дяди Давида; мама рассказывала мне, что в первый же день папа купил самого высшего сорта муку (её можно было купить только в Москве), и она пекла разную вкуснятину; позже, когда я зимой на каникулах был в Москве, брат Эрик сказал: «Эх, Толька, ты не знаешь какая у тебя мама, какая она мастерица печь!». В Ростове папа работал на заводе Ростсельмаш главным технологом; завод выделил семье две комнаты на первом этаже общежития, находящегося в районе «Пятидомиков» на Октябрьским шоссе (теперь проспект Шолохова), ведущим в аэропорт; я шёл по утрам мимо сельмашевского базарчика к остановке трамвая № 1; вечером улица пустела, будто её метлой вымели; этот трёхсотметровый участок дороги в тёмное время суток совсем не освещался, по вечерам там часто бандиты грабили прохожих, раздавались женские крики, но ставни частных домов были закрыты, помощи пострадавшим никакой, милиция отсутствовала; мама очень переживала, когда я возвращался поздно из института. Каждое утро я ехал на трамвае в центр города по ул. Станиславского (на угловом доме по Театральному переулку была видна оставшаяся от немцев надпись Stanislavski St.) до остановки «Проспект Кировский», оттуда поднимался вверх до ул. Социалистической и заворачивал направо в институт. Иногда, особенно при авариях на трамвайных путях, приходилось ехать троллейбусом, но билет стоил дорого – 1 руб. 10 коп (трамвайный билет стоил 3 коп), кроме того, утром всегда давка и рулон чертежей, чтобы не измять, приходилось полчаса держать на вытянутой руке под потолком (тубусов в продаже ещё не было). Как-то в ноябре в трёх комнатах общежития поселили польских специалистов, прибывших на завод; однажды вечером они вернулись из центра города, где были в кино и пожаловались маме: «У нас вытащили из карманов пальто хорошие кожаные перчатки», на что мама им ответила: «Ну, это же Ростов, держите карманы!»; в другой раз они пришли с промокшими ботинками, поскольку даже на центральной улице вокруг деревьев не было решёток, а были такие глубокие лужи, что и галоши не спасали; в коридоре они, чертыхаясь, чистили брюки и обувь; мама дала им щётку и тряпку, они с гордостью говорили ей, что в Варшаве такого нет; но после эмоционального разъяснения мамы «это вам не Варшава и не Краков» вспыхнувшая их гордость тотчас улеглась, благоразумие взяло верх, их взгляды потухли и помрачнели. Ближе к зиме наша семья переехала в двухкомнатную квартиру на третьем этаже нового дома; на кухне была печь, которая топилась углём и дровами; через несколько лет, когда к Ростову подвели Ставропольский газ, кирпичные печи ликвидировали и перешли на газ.

Начались мои занятия. В честь поступления в институт родители мне сделали подарок – папины большие наручные часы, он носил их после войны, работая на АТЗ; к этому времени у папы уже был фотоаппарат ФЭД, которым я снимал в Ростове. В начале октября получил первую стипендию, 225 рублей и эти деньги отдал маме. Сначала учиться было относительно лёгко; занятия по рисованию проходили в тесном классе, сплошь заполненном мольбертами; требовалось рисовать с натуры модели архитектурных деталей зданий (капитель, фриз и пр.), а также головы древних греков, римлян и др. Мне понравилось, что Пьянков научил как при помощи глазомера переносить на бумагу в уменьшенном масштабе детали объектов, однако рисование – это не моя стихия и зачёт я сдал только на тройку. На архитектуре мучило нас написание разного вида шрифтов; с остальными предметами было всё в порядке и особенно нравились лекции по основам строительного дела, которые читал известный ростовский архитектор Василий Васильевич Попов, высокий и худой мужчина с прекрасным чувством юмора; его рассказы об античных строителях и истории возведения шедевров Москвы и Петербурга были очень интересными; приёмы русских мастеров-каменщиков и плотников он демонстрировал своими эскизами на доске; особенно запал в память его рассказ об изготовлении в дореволюционной Татарии (Казань) высококачественной извести для прочного раствора при каменной кладке: с рождением мальчика отец в специально выкопанной яме затворял водой негашёную известь и засыпал яму землёй; после совершеннолетия сына яму вскрывали, и известь можно было использовать при кладке стен дома для новой семьи. Рассказывал В.В. и об использовании московскими строителями яиц в известковом растворе; и, действительно, когда я впервые в 1955 году осматривал собор Василия Блаженного на Красной площади, то видел: рабочие занимались реконструкцией, при помощи отбойных молотков откалывали часть старой кирпичной кладки, при этом трещины шли не по крепчайшему раствору, а по кирпичу.