Чтение онлайн

Самгин снова определил поведение Лютова как демократизм показной.

Официант не понравился ему, - говорил он пренебрежительно, светленькие усики его щетинились неприятно, а короткая верхняя губа, приподнимаясь, обнажала мелкие, острые зубы.

– Неглупый парень, - сказал Лютов, кивнув головой вслед Василию и наливая водку в рюмки.
– "Коммунистический манифест" вызубрил и вообще читает! Ты, конечно, знаешь, в каких сотнях тысяч разошлась сия брошюрка? Это - отрыгнется! Выпьем...

Самгин спросил, чокаясь:

– Ты рад, что - отрыгнется?

– Ловко спрошено!
– вскричал Лютов с восхищением.
– Безразлично, как о чужом деле! Все еще играешь равнодушного, баррикадных дел мастер? Со мной не следовало бы играть в конспирацию.

Самгин проглотил большую рюмку холодной померанцевой водки и, закусывая семгой, недоверчиво покосился на Лютова, - тот подвязывал салфетку на шею и говорил, обжигаясь словами:

– Я - купец, но у меня не гривенники на месте глаз. Я, брат, в своем классе - белая ворона, и я тебе прямо скажу: не чувствуя внутренней связи со своей средой, я иногда жалею... даже болею этим... Вот оно что! Бывает, что думаешь: лучше быть повешенным, чем взвешенным в пустоте. Но причаститься своей среде - не могу, может быть, потому, что сил нет, недостаточно зоологичен. Вот на-днях Четвериков говорил, что в рабочих союзах прячутся террористы, анархисты и всякие чудовища и что хозяева должны принять все меры к роспуску союзов. Разумеется, он - хозяин и дело обязывает его бороться против рабочих, но - видел бы ты, какая отвратительная рожа была у него, когда он говорил это! И вообще, брат, они так настроены, что если возьмут власть в свои руки...

Лицо Владимира Лютова побурело, глаза, пытаясь остановиться, дрожали, он слепо тыкал вилкой в тарелку, ловя скользкий гриб и возбуждая у Самгина тяжелое чувство неловкости. Никогда еще Самгин не слышал, не чувствовал, чтоб этот человек говорил так серьезно, без фокусов, без неприятных вывертов. Самгин молча налил еще водки, а Лютов, сорвав салфетку с шеи, продолжал:

– Тебе мое... самочувствие едва ли понятно, ты забронирован идеей, конспиративной работой, живешь, так сказать, на высоте, в башне, неприступен. А я давно уже привык думать о себе как о человеке - ни к чему. Революция окончательно убедила меня в этом. Алина, Макаров и тысячи таких же - тоже всё люди ни к чему и никуда, - странное племя: неплохое, но ненужное. Беспочвенные люди. Есть даже и революционеры, такие, например, как Иноков, - ты его знаешь. Он может разрушить дом, церковь, но не способен построить и курятника. А разрушать имеет право только тот, кто знает, как надобно строить, и умеет построить.

Самгин чувствовал, что эти неожиданные речи возмущают его, - он выпил еще рюмку и сказал:

– Так говорили, во главе с Некрасовым, кающиеся дворяне в семидесятых годах. Именно Некрасов подсказал им эти жалобы, и они были, в сущности, изложением его стихов прозой.

Снова вошел официант, и, заметив, что острый взгляд Васи направлен на него, Самгин почувствовал желание сказать нечто резкое; он сказал:

– Нельзя делать историю только потому, что ничего иного не умеешь делать.

– Именно, - согласился Лютов, а Самгин понял, что сказано им не то, что он повторил слова Степана Кутузова. Но все-таки продолжал:

– У нас многие занимаются деланием от скуки, от нечего делать.

– Мысль Толстого, - заметил Лютов, согласно кивнув головой, катая шарик хлеба.

Самгин замолчал, ожидая, когда уйдет официант, потом, с чувством озлобления на Лютова и на себя, заговорил, несвойственно своей манере, ворчливо, с трудом:

– Вообще интеллигенция не делает революций, даже когда она психически деклассирована. Интеллигент - He революционер, а реформатор в науке, искусстве, религии. И в политике, конечно. Бессмысленно и бесполезно насиловать себя, искусственно настраивать на героический лад...

– Не понимаю, - сказал Лютов, глядя в тарелку супа. Самгин тоже не совсем ясно понимал - с какой целью он говорит? Но говорил:

– Ты смотришь на революцию как на твой личный вопрос, - вопрос интеллигента...

– Я?
– удивился Лютов.
– Откуда ты вывел это?

– Из всего сказанного тобой.

– Мне кажется, что ты не меня, а себя убеждаешь в чем-то, - негромко и задумчиво сказал Лютов и спросил:

– Ты - большевик или...?

– Ах, оставь, - сердито откликнулся Самгин. Минуту, две оба молчали, неподвижно сидя друг против друга. Самгин курил, глядя в окно, там блестело шелковое небо, луна освещала беломраморные крыши, - очень знакомая картина.

"Он - прав, - думал Самгин, - убеждал я действительно себя".

– Реакция, - пробормотал Лютов.
– Ленин, кажется, единственный человек, которого она не смущает...

Он съежился, посерел, стал еще менее похож на себя и вдруг - заиграл, превратился в человека, давно и хорошо знакомого; прихлебывая вино маленькими глотками, бойко заговорил:

– Слышал я, что мухи обладают замечательно острым зрением, а вот стекла от воздуха не могут отличить!

– Что ты зимой о мухах вспомнил?
– спросил Самгин, подозрительно взглянув на него.

– Не знаю. А есть мы, оказывается, не хотим. Ну, тогда выпьем!

Выпили. Встряхнув головой, потирая висок пальцем, Лютов вздохнул, усмехнулся.

– Не склеилась у нас беседа, Самгин! А я чего-то ждал. Я, брат, все жду чего-то. Вот, например, попы, - я ведь серьезно жду, что попы что-то скажут. Может быть, они скажут: "Да будет - хуже, но - не так!" Племя талантливое! Сколько замечательных людей выдвинуло оно в науку, литературу, - Белинские, Чернышевские, Сеченовы...

Но оживление Лютова погасло, он замолчал, согнулся и снова начал катать по тарелке хлебный шарик. Самгин спросил: где Стрешнева?

– Дуняша? Где-то на Волге, поет. Тоже вот Дуняша... не в форме, как говорят о борцах. Ей один нефтяник предложил квартиру, триста рублей в месяц - отвергла! Да, - не в себе женщина. Не нравится ей все. "Шалое, говорит, занятие - петь". В оперетку приглашали - не пошла.

И, глядя в окно, он вздохнул.

– Боюсь - влопается она в какую-нибудь висельную историю. Познакомилась с этим, Иноковым, когда он лежал у нас больной, раненый. Мужчина - ничего, интересный, немножко - топор. Потом тут оказался еще один, - помнишь парня, который геройствовал, когда Туробоева хоронили? Рыбаков...

– Судаков, - поправил Самгин.

– Хорошая у тебя память... Гм... Ну вот, они - приятели ей. Деньжонками она снабжает их, а они ее воспитывают. Анархисты оба.

Лютов вынул часы и, держа их под столом, щелкнул крышкой; Самгин тоже посмотрел на свои часы, тут же думая, что было бы вежливей спросить о времени Лютова.

Простился Лютов очень просто, даже, кажется, грустно, без игры затейливыми словечками.

"Поблек, - думал Самгин, выходя из гостиницы в голубоватый холод площади.
– Типичный русский бездельник. О попах - нарочно, для меня выдумал. Маскирует чудачеством свою внутреннюю пустоту. Марина сказала бы: человек бесплодного ума".

От сытости и водки приятно кружилась голова, вкусно морозный воздух требовал глубоких вдыханий и, наполняя легкие острой свежестью, вызывал бодрое чувство. В памяти гудел мотив глупой песенки:

Царь, подобно Муцию...

"Дуняша-то! Отвергла. Почему?"

Самгин взял извозчика и поехал в оперетку. Там кассир сказал ему, что все билеты проданы, но есть две свободные ложи и можно получить место.

С высоты второго яруса зал маленького театра показался плоскодонной ямой, а затем стал похож на опрокинутую горизонтально витрину магазина фруктов: в пене стружек рядами лежат апельсины, яблоки, лимоны. Самгин вспомнил, как Туробоев у Омона оправдывал анархиста Равашоля, и спросил сам себя: