Чтение онлайн

– Затвори дверь ко мне в кабинет, - приказывал он.

Еще более неприятно было установить, что его отношение к Мише совпадает с отношением Безбедова, который смотрел на юношу, дико выкатывая глаза, с неприкрытой злостью и говорил с ним презрительно, рычащими словами.

"Не стоит обращать на это внимания", - уговаривал он себя. От этих и вообще от всех мелких мыслей его успешно отвлекали размышления о Марине. Он пытался определить: проще или сложнее стало его отношение к этой женщине? То, что ему казалось в ней здравым смыслом, - ее деловитость, независимая и даже влиятельная позиция в городе, ее начитанность, - все это заставляло его забывать, что Марина - сектантка, какая-то "кормщица", "богородица". Он решил, что это, вероятно, игра воли к власти, выражение желания кем-то командовать, может быть, какое-то извращение сладострастия, - игра красивого тела.

"Идол", - напоминал он себе.

Но этому противоречил взрыв гнева, которым она так поразила его.

"Она тверда и неподвижна, точно камень среди ручья; тревоги жизни обтекают ее, не колебля, но - что же она ненавидит? Христианство, сказала она".

Все чаще ему казалось, что знакомство с Мариной имеет для него очень глубокое, решающее значение, но он не мог или не решался определить: какое именно?

"Я слишком много думаю о ней и, кажется, преувеличиваю, раздуваю ее", - останавливал он себя, но уже безуспешно.

На-днях она сказала ему:

– Утихомирится житьишко, - поеду за границу, посмотрю - что такое? В Англию поеду.

Было очень трудно представить, что ее нет в городе. В час предвечерний он сидел за столом, собираясь писать апелляционную жалобу по делу очень сложному, и, рисуя пером на листе бумаги мощные контуры женского тела, подумал:

"Будь я романистом..."

Начал он рисовать фигуру Марины маленькой, но постепенно, незаметно все увеличивал, расширял ее и, когда испортил весь лист, - увидал пред собой ряд женских тел, как бы вставленных одно в другое и заключенных в чудовищную фигуру с уродливыми формами.

"Да, будь я писателем, я изобразил бы ее как тип женщины из новой буржуазии".

Перевернув испорченный лист, он снова нарисовал Марину, какой воображал ее, дал в руку кадуцей Меркурия, приписал крылышки на ногах и вдруг вспомнил слова Безбедова об "отвлекающей точке". Бросив перо, он снял очки, прошелся по комнате, закурил папироску, лег на диван. Да, Марина отвлекает на себя его тревожные мысли, она - самое существенное в жизни его, и если раньше он куда-то шел, то теперь остановился пред нею или рядом с ней. Он предпочел бы не делать этого открытия, но, сделав, признал, что верно: он стал относиться спокойнее к жизни и проще, более терпимо к себе. Несомненно - это ее влияние. Самгин вздохнул, поправил подушку под головой. У стены, на стуле, стояло небольшое, овальное зеркало в потускневшей золотой раме - подарок Марины, очень простая и красивая вещь;

Миша еще не успел повесить зеркало в спальной. Сквозь предвечерний сумрак Самгин видел в зеркале крышу флигеля с полками, у трубы, для голубей, за крышей - голые ветви деревьев.

Отражалось в зеркале и удлиненное, остробородое лицо в очках, а над ним - синенькие струйки дыма папиросы; они очень забавно ползают по крыше, путаются в черных ветвях дерева.

"Чем ей мешает христианство?
– продолжал Самгин обдумывать Марину. Нтет, это она сказала не от ума, - а разгневалась, должно быть, на меня... В будущем году я тоже съезжу за границу..."

Дым в зеркале стал гуще, перекрасился в сероватый, и было непонятно почему? Папироса едва курилась. Дым краснел, а затем под одной из полок вспыхнул острый, красный огонь, - это могло быть отражением лучей солнца.

Но Самгин уже знал: начинается пожар, - ленты огней с фокусной быстротою охватили полку и побежали по коньку крыши, увеличиваясь числом, вырастая; желтые, алые, остроголовые, они, пронзая крышу, убегали всё дальше по хребту ее я весело кланялись в обе стороны. Самгин видел, что лицо в зеркале нахмурилось, рука поднялась к телефону над головой, но, не поймав трубку, опустилась на грудь.

"Пожар, - строго внушил он себе.
– Этот негодяй - поджег".

Не отрывая глаз от игры огня, Самгин не чувствовал естественной в этом случае тревоги; это удивило его и потребовало объяснения.

"Первый раз вижу, как возникает пожар, - объяснил он.
– Нужно позвонить".

Но - не пошевелился. Приятно было сознавать, что он должен позвонить пожарной команде, выбежать на двор, на улицу, закричать, - должен, но может и не делать этого.

"Могу, - сказал он себе и улыбнулся отражению в зеркале.
– Дела и книги успею выбросить в окно".

Но все-таки он позвонил; из пожарной части ему сказали кратко и сердито:

– Знаем.

Зеркало, густо покраснев, точно таяло, - почти половина хребта крыши украсилась огнями, красные клочья отрывались от них, исчезая в воздухе.

Когда Самгин выбежал на двор, там уже суетились люди, - дворник Панфил и полицейский тащили тяжелую лестницу, верхом на крыше сидел, около трубы. Безбедов и рубил тес. Он был в одних носках, в черных брюках, в рубашке с накрахмаленной грудью и с незастегнутыми обшлагами; обшлага мешали ему, ерзая по рукам от кистя к локтям; он вонзил топор в крышу и, обрывая обшлага, заревел:

– Воды-ы!

"Испугался, идиот, - подумал Самгин.
– Или жалко стало?"

К Безбедову влез длинный, тощий человек в рыжей фуфайке, как-то неестественно укрепился на крыше и, отдирая доски руками, стал метать их вниз, пронзительно вскрикивая:

– Бер-регись, бер-регася-а!

А рядом с Климом стоял кудрявый парень, держа в руках железный лом, я - чихал; чихнет, улыбнется Самгину и, мигая, пристукивая ломом о булыжник, ждет следующего чиха. Во двор, в голубоватую кисею дыма, вбегали пожарные, влача за собою длинную змею с медным жалом. Стучали топоры, трещали доски, падали на землю, дымясь и сея золотые искры; полицейские пристав Эгге уговаривал зрителей:

– Разойдитесь, господа!

Серебряная струя воды выгоняла из-под крыши густейшие облака бархатного дыма, все было необыкновенно оживлено, весело, и Самгин почувствовал себя отлично. Когда подошел к нему Безбедов, облитый водою с головы до ног, голый по пояс, он спросил его:

– Голуби - погибли? Безбедов махнул рукой.

– К чорту! А я собрался в гости, на именины, одеваюсь и - вот... Все задохнулись, ни один не. вылетел.

Лицо у него было мокрое, вся кожа как будто сочилась грязными слезами, дышал он тяжело, широко открывая рот, обнажая зубы в золотых коронках.

– Как это случилось?
– спросил Самгин, неожиданно для себя строгим тоном.

Безбедов, поднимаясь на крышу, проворчал:

– Не знаю. Огонь - вор. И, плюнув, повторил:

– Вор.

Чувствовалось, что Безбедов искренно огорчен, а не притворяется. Через полчаса огонь погасили, двор опустел, дворник закрыл ворота; в память о неудачном пожаре остался горький запах дыма, лужи воды, обгоревшие доски и, в углу двора, белый обшлаг рубахи Безбедова. А еще через полчаса Безбедов, вымытый, с мокрой головою и надутым, унылым лицом, сидел у Самгина, жадно пил пиво и, поглядывая в окно на первые звезды в черном небе, бормотал: