Чтение онлайн

– Помирились; дал ему две пары скобарей и двадцать целковых, - чорт с ним!

Самгину даже показалось, что и это - ложь да и не было выстрела, все выдумано. Но он не захотел сказать Безбедову, что не верит ему, а только иронически заметил:

– Побрились.

– Слушаюсь старших, - ответил Безбедов, и по пузырю лица его пробежали морщинки, сделав на несколько секунд толстое, надутое лицо старчески дряблым. Нелепый случай этот, укрепив антипатию Самгина к Безбедову, не поколебал убеждения, что Валентин боится тетки, и еще более усилил интерес, - чем, кроме страсти к накоплению денег, живет она? Эту страсть она не прикрывала ничем.

Дня через два она встретила Самгина в магазине словами, в которых он не уловил ни сожаления, ни злобы:

– Сожгли Отрадное-то! Подожгли, несмотря на солдат. Захария немножко побили, едва ноги унес. Вся левая сторона дома сгорела и контора, сарай, конюшни. Ладно, что хлеб успела я продать.

Говорила она неестественно, обнажая зубы, покачивая правой рукой так, точно собиралась ударить Самгина.

– Лидии дом не нравился, она хотела перестраивать его. Я - ничего не теряю, деньги по закладной получила. Но все-таки надобно Лидию успокоить, ты сходи к ней, - как она там? Я - была, но не застала ее, - она с выборами в Думу возится, в этом своем "Союзе русского народа"... Действуй!

Самгин пошел и дорогой подумал, что он утверждает в правах наследства не Турчанинова, молодого, наивного иностранца, а вдову купца первой гильдии Марину Петровну Зотову.

"Хищница, - думал он.
– Становится все более откровенной, даже циничной".

Но возмущался он ее жестокой страстью холодно - от ума, убежденный, что эта страсть еще не определяет всю Марину. Да и неудобно ему было упрощать ее, - он чувствовал, что, упрощая Зотову, низводит себя до покорного слуги ее грубых целей. Но ее ум не может быть ограниченным только этими целями. Она копит деньги, наверное, не ради только денег, а - для чего-то. Для чего же? Он не мог бы объяснить, как сложилось и окрепло в нем это убеждение, но убеждение сложилось крепко. В конце концов он обязан пред самим собою знать: чему же он служит?

Лидия приняла его в кабинете, за столом. В дымчатых очках, в китайском желтом халате, вышитом черными драконами, в неизбежной сетке на курчавых волосах, она резала ножницами газету. Смуглое лицо ее показалось вытянутым и злым.

– Ах, знаю, знаю!
– сказала она, махнув рукою.
– Сгорел старый, гнилой дом, ну - что ж? За это накажут. Мне уже позвонили, что там арестован какой-то солдат и дочь кухарки, - вероятно, эта - остроносая, дерзкая.

И, хлопнув обеими руками по вороху газет на столе, она продолжала быстро, тревожно, с истерическими выкриками:

– Но - что будет делать Россия, которая разваливается, что - скажи? Царь ко всему равнодушен, пишут мне, а другой человек, близкий к высоким сферам, сообщает; царь ненавидит то, что сам же дал, - эту Думу, конституцию и все. Говорят о диктатуре, ты подумай! О диктатуре при самодержавии! Разве это бывало?
– Наклонив голову, она смотрела на Самгина исподлобья, очки ее съехали почти на кончик носа, и казалось, что на лице ее две пары разноцветных глаз.
– По всем сведениям, в Думу снова и в массе пройдут левые. Этим мы будем обязаны авантюристу Столыпину, который затевает разрушить общину, выделить из деревни сильных мужиков на хутора... Самгин сказал:

– Ты, кажется, сочувствовала этой реформе?

– Нет, - резко сказала она.
– То есть - да, сочувствовала, когда не видела ее революционного смысла. Выселить зажиточных из деревни - это значит обессилить деревню и оставить хуторян такими же беззащитными, как помещиков.
– Откинулась на спинку кресла и, сняв очки, укоризненно покачала головою, глядя на Самгина темными глазами в кружках воспаленных век.

– Впрочем - я напрасно говорю, я знаю: ты равнодушен ко всему, что не разрушение. Марина сказала о тебе: "Невольный зритель..."

– Вот как?
– спросил Самгин, неприятно удивленный.
– А - что это значит?

– Это - ужасно, Клим!
– воскликнула она, оправляя сетку на голове, и черные драконы с рукавов халата всползли на плечи ее, на щеки.
– Подумай: погибает твоя страна, и мы все должны спасать ее, чтобы спасти себя. Столыпин - честолюбец и глуп. Я видела этого человека, - нет, он - не вождь! И вот, глупый человек учит царя! Царя...

Самгин слышал ее крики, но эта женщина, в широком, фантастическом балахоне, уже не существовала для него в комнате, и голос ее доходил издали, точно она говорила по телефону. Он соображал:

"Вот как говорит Марина про меня..."

Он слышал: террористы убили в Петербурге полковника Мина, укротителя Московского восстания, в Интерлакене стреляли в какого-то немца, приняв его за министра Дурново, военно-полевой суд не сокращает количества революционных выступлений анархистов, - женщина в желтом неутомимо и назойливо кричала, - но все, о чем кричала она, произошло в прошлом, при другом Самгине. Тот, вероятно, отнесся бы ко всем этим фактам иначе, а вот этот окончательно не мог думать ни о чем, кроме себя и Марины.

"Невольный зритель? Это - верно, я сам говорил себе это".

Лишь на минуту он вспомнил царя, оловянно серую фигурку маленького человечка, с голубыми глазами и безразлично ласковой улыбкой.

"Равнодушен и ненавидит... Несоединимо. Вернее - презирает. А я ненавижу или презираю?"

Он невольно усмехнулся и вызвал у Лидии взрыв негодования.

– Неужели тебя все это только смешит? Но - подумай! Стоять выше всех в стране, выше всех!
– кричала она, испуганно расширив больные глаза. Двуглавый орел, ведь это - священный символ нечеловеческой власти...

Самгин не заметил, когда и почему она снова заговорила о царе.

– Мы все - двуглавые, - сказал он, вставая.
– Зотова, ты, я...

– Что ты хочешь сказать?
– спросила Лидия и тоже встала.

Вслушиваясь в свои слова, он проговорил, надеясь обидеть Лидию:

– Царь, вероятно, устал от этой возни и презирает всех...

– Он? Помазанник божий и - презрение к людям?
– возмущенно вскричала Лидия.
– Опомнись! Так может думать только атеист, анархист! Впрочем - ты таков и есть по натуре.

Она безнадежно покачала головой, затем, когда Самгин пожимал ее руку, спросила:

– Здесь у всех ужасно потные руки, - ты заметил? "Дура. Бесплодная смоковница, - равнодушно думал Самгин, как бы делая надписи.
– Насколько Марина умнее, интереснее ее..."

И, поставив рядом с Мариной голубовато-серую фигурку царя, усмехнулся.

Город беспокоился, готовясь к выборам в Думу, по улицам ходили и ездили озабоченные, нахмуренные люди, на заборах пестрели партийные воззвания, члены "Союза русского народа" срывали их, заклеивали своими.