Чтение онлайн

Высокий чернобородый человек в поддевке громко говорил Маркову через головы людей:

– Надобно знать правду! Солдаты - знают; чтобы убить одного немца, теряем троих наших...

– Ложь!

– Нервничают, - сказал Дронов, вздыхая.
– А Бердников - видишь? спокоен. Нужно четыре миллиона сапогов, а кожа в его руке. Я таких ненавижу, но - уважаю. А таких, как ты, - люблю, но - не уважаю. Как женщин. Ты не обижайся, я и себя не уважаю.

Самгин, строго взглянул в расплывшееся лицо, хотел сказать ему нечто отрезвляющее, но, вместо этого, спросил:

– А - Тося - где?

– Тосю я уважаю. Единственную. Она в Ростове-на-Дону. Недавно от нее посланец был с запиской, написала, чтоб я выдал ему деньжата ее, 130 рублей. Я дал 300. У меня много их, денег. А посланец эдакий... топор. Сушеная рыба. Ночевал у меня. Он и раньше бывал у Тоси. Какой-то Тырков, Толчков...

– Поярков, - машинально поправил Самгин.

– Может быть. Она прятала его от меня. Я даже подумал: старый любовник. Но он-сушеная рыба. Протопоп Аввакум.

Как всегда, Самгин напряженно слушал голоса людей - источник мудрости. Людей стало меньше, в зале - просторней, танцевали уже три пары, и, хотя вкрадчиво, нищенски назойливо ныли скрипки, виолончель, - голоса людей звучали все более сильно и горячо.

Самгин следил, как соблазнительно изгибается в руках офицера с черной повязкой на правой щеке тонкое тело высокой женщины с обнаженной до пояса спиной, смотрел и привычно ловил клочки мудрости человеческой. Он давно уже решил, что мудрость, схваченная непосредственно у истока ее, из уст людей, - правдивее, искренней той, которую предлагают книги и газеты. Он имел право думать, что особенно искренна мудрость пьяных, а за последнее время ему казалось, что все люди нетрезвы.

– Господа!
– взывал маленький, круглолицый человечек с редкими, но длинными усами кота, в пенснэ, дрожавшем на горбатом носу.
– Господа, - еще более убедительно возгласил он трепетным тенорком.
– Мы ищем причину болезни и находим ее в одном из симптомов - Распутин! Но ведь это смешно, господа, это смешно! Распутин - маленький прыщ, ничтожное воспаление клетчатки.

– Это - пессимизм!

– Слышишь?
– спросил Дронов. Клим Иванович утвердительно кивнул головой.

– Пред нами - дилемма: или сепаратный мир или полный разгром армии и революция, крестьянская революция, пугачевщина!
– произнес оратор, понизив голос, и Тотчас же на него закричали двое:

– Ну, знаете, мир...

– Это - возмутительно!

– Нервничают, - снова сказал Дронов, усмехаясь, и поднял стакан вина к толстым губам своим.
– А знаешь, о возможности революции многие догадываются! Факт. Ногайцев даже в Норвегию ездил, дом купил там на всякий случай. Ты - как считаешь: возможна?

– Нет, - строго и решительно ответил Самгин и предложил: - Не мешай слушать.

– А я, брат, выпью за революцию, - пробормотал Дронов.
– Она решение. Разрешение путаницы... Личной... И - вообще...

К маленькому оратору подошла высокая дама и, опираясь рукою о плечо, изящно согнула стан, прошептала что-то в ухо ему, он встал и, взяв ее под руку, пошел к офицеру. Дронов, мигая, посмотрев вслед ему, предложил:

– Поедем к девицам?

Самгин отказался, он ночевал у Елены, где почти каждый вечер собирались и кричали разнообразные люди, огорченные и утомленные событиями. Заметно возрастало количество таких, которые тоскливо говорили:

– Ох, когда же конец этой войне? Вертелся Ногайцев, щедро сеял ласковые слова, улыбки и согласно говорил:

– Да, да! Пушки стреляют далеко, а конца войне - не видно. Вот вам и немецкая техника!

Ногайцев старался утешать, а приват-доцент Пыльников усиливал тревогу. Он служил на фронте цензором солдатской корреспонденции, приехал для операции аппендикса, с месяц лежал в больнице, сильно похудел, оброс благочестивой светлой бородкой, мягкое лицо его подсохло, отвердело, глаза открылись шире, и в них застыло нечто постное, унылое. Когда он молчал, он сжимал челюсти, и борода его около ушей непрерывно, неприятно шевелилась, но молчал, он мало, предпочитая говорить.

– Вы не можете представить себе, что такое письма солдат в деревню, письма деревни на фронт, - говорил он вполголоса, как бы сообщая секрет. Слушал его профессор-зоолог, угрюмый человек, смотревший на Елену хмурясь и с явным недоумением, точно он затруднялся определить ее место среди животных. Были еще двое знакомых Самгину - лысый, чистенький старичок, с орденом и длинной поповской фамилией, и пышная томная дама, актриса театра Суворина.

– Разумеется, о положении на фронте запрещено писать, и письма делятся приблизительно так: огромное большинство совершенно ни слова не говорит о войне, как будто авторы писем не участвуют в ней, остальные пишут так, что их письма уничтожаются...

– А некоторые, вероятно, приходится направлять прокуратуре? прищурясь, уверенно спросил земгусар с длинным лицом и неровными зубами.

– Да, бывает и это, - подтвердил Пыльников и, еще более понизив голос, продолжал:

– Господа, наш народ - ужасен! Ужасно его равнодушие к судьбе страны, его прикованность к деревне, к земле и зоологическая, непоколебимая враждебность к барину, то есть культурному человеку. На этой вражде, конечно, играют, уже играют германофилы, пораженцы, большевики э цетера 11, э цетера...

– ----------11 и тому подобные (лат.).

Пыльников выхватил из кармана пиджака записную книжку и, показав ее всем, попросил разрешения прочитать образцы солдатских писем.

– Просим, - сказал старичок тоненьким голоском и очень благосклонно.

– "Что дядю Егора упрятали в каторгу туда ему и дорога а как он стал лишенный права имущества ты не зевай", - читал Пыльников, предупредив, что в письме, кроме точек, нет других знаков препинания.

– "И хлопочи об наследстве по дедушке Василье, улещай его всяко, обласкивай покуда он жив и следи чтобы Сашка не украла чего. Дети оба поумирали на то скажу не наша воля, бог дал, бог взял, а ты первое дело сохраняй мельницу и обязательно поправь крылья к осени да не дранкой, а холстом. Пленику не потакай, коли он попал, так пусть работает сукин сын коли чорт его толкнул против нас". Вот!
– сказал Пыльников, снова взмахнув книжкой.

– Не понимаю, что вас беспокоит, - сказал старичок, пожав плечами. Это писал очень хозяйственный мужик.

– И очень простодушно, - подтвердила Елена, остальные выжидательно молчали, а Пыльников, подпрыгнув на стуле, печально усмехнулся.

– Автор - кашевар, обслуживает походную кухню. Но вот, в пандан, другое письмо рядового, - сказал он и начал читать повышенным тоном:

– "Война тянется, мы всё пятимся и к чему придем - это непонятно. Однако поговаривают, что солдаты сами должны кончить войну. В пленных есть такие, что говорят по-русски. Один фабричный работал в Питере четыре года, он прямо доказывал, что другого средства кончить войну не имеется, ежели эту кончат, все едино другую начнут. Воевать выгодно, военным чины идут, штатские деньги наживают. И надо все власти обезоружить, чтобы утверждать жизнь всем народом согласно и своею собственной рукой".

Пыльников сунул книжку за пазуху, а старичок сказал, усмехаясь:

– Да, это... другой тон! С этим необходимо бороться.
– И, грозя розовым кулачком с рубином на одном пальце, он добавил: - Но прежде всего нужно, чтоб Дума не раздражала государя.

– Ваше превосходительство, - взныл Пыльников, изобразив всем лицом и даже фигурой состояние человека, который случайно выпил рюмку уксуса.
– Но как же германофильские тенденции его супруги и это грязное пятно, Распутин?..

– Профессор, вероятно, вы не верите в бытие бога и для вас бога - нет!
– мягко произнес старичок и, остановив жестом возражение Пыльникова, спросил: - Вы попробуйте не верить в Распутина?..