Чтение онлайн

– Эх, капитан Вельяминов, всегда вы... Рыжий офицер положил на стол револьвер, расстегнул портупею, снял саблю и ее положил на стол, вполголоса сказав Рущицу:

– К вашим услугам, ротмистр...

– Как это вы не удержали!
– негромко, но сердито спросил толстый.

– Виноват, - сказал Рущиц, тоже понизив голос, отчего он стал еще более гулким. Последнее, что осталось в памяти Самгина, - тело Тагильского в измятом костюме, с головой под столом, его желтое лицо с прихмуренными бровями...

Самгину казалось, что, если он попробует подняться со стула, так тоже упадет.

"Я не первый раз вижу, как убивают", - напомнил он себе, но это не помогло, и, согнувшись над столом, он глотал остывший, противный чай, слушая пониженные голоса.

– Разве к штатским применим военно-полевой суд?

– Что это вы, друг мой? А как судили революционеров в шестом, седьмом...

– Ах, да! Я забыл.

– Главное - огласка..

– Солдаты...

Самгин не заметил, как рядом с ним очутились двое офицеров и один из них сказал:

– Мы все, во главе с генералом, просим вас не разглашать этот печальный случай.

– Да. Я - понимаю.

Они заговорили в два голоса:

– По крайней мере - здесь.

– А особенно - среди нижних чинов.

– Я не общаюсь с солдатами, - сказал Самгин.

– Можно объяснить самоубийством, - ласково предложил один из офицеров, а другой спросил:

– Вы знали этого человека?

– Да, знал.

– Он ведь в одном Союзе с вами?

– Близко знали?

– Нет, не близко, - ответил Самгин и механически добавил: - Года за полтора, за два до этого он действительно покушался на самоубийство. Было в газетах.

– Это - замечательно!
– с тихой радостью сказал один, а другой в таком же тоне прибавил:

– Великолепно! Не помните, какая газета, когда?

– Нет, не помню.

– Это - жалко! Итак - ваше слово?

– Да, да, - сказал Клим Иванович. Затем один из них сказал, шаркнув ногой:

– Честь имею!

Другой - тоже шаркнул, но молча, и оба очень быстро отошли к своему столу.

Самгин встал, вышел из барака, пошел по тропе вдоль рельс, отойдя версты полторы от станции, сел на шпалы и вот сидел, глядя на табор солдат, рассеянный по равнине. Затем встал не легкий для Клима Ивановича вопрос: кто более герой - поручик Петров или Антон Тагильский?

Убийство Тагильского потрясло и взволновало его как почти моментальное и устрашающее превращение живого, здорового человека в труп, но смерть сына трактирщика и содержателя публичного дома не возбуждала жалости к нему или каких-либо "добрых чувств". Клим Иванович хорошо помнил неприятнейшие часы бесед Тагильского в связи с убийством Марины.

"Он вел тогда какую-то очень темную и оскорбительную игру со мной. Он типичный авантюрист, но неудачник, и вполне естественно, что, в своем стремлении к позе героической, он погиб так нелепо".

Вспомнилось, как после разгрома армии Самсонова на небольшом собрании в квартире весьма известного литератора Тагильский говорил:

– Я принадлежу к числу интеллигентов, пролетаризированных более, чем любой рабочий. Обладая даже и не очень высокой технической квалификацией, мастеровой человек не только хозяин своей физической энергии, но и человек, который может ценить свои технические знания как некую правду, как явную полезность. Я квалифицирован как юрист, защитник общества против покушений на его социально-политический порядок, на собственность, на жизнь его членов. Но представьте, что у меня исчезло сознание необходимости защищать этот порядок, представьте, что я чувствую порядок этот враждебным мне? Уродующим меня?

– Ну - что ж? Значит, вы - анархист, - пренебрежительно сказал его оппонент, Алексей Гогин; такой же щеголь, каким был восемь лет тому назад, он сохранил веселый блеск быстрых глаз, но теперь в блеске этом было нечто надменное, ироническое, его красивый мягкий голос звучал самодовольно, решительно. Гогин заметно пополнел, и красиво прихмуренные брови делали холеное лицо его как-то особенно значительным.

– Возможно, что анархист, но не потому, что знаком с этой теорией, кстати, очень плоской, примитивной и даже пошловатой...

– Вот как?
– недоверчиво удивился Гогин.

– Да, так. Вы - патриот, вы резко осуждаете пораженцев. Я вас очень понимаю: вы работаете в банке, вы - будущий директор и даже возможный министр финансов будущей российской республики. У вас- имеется что защищать. Я, как вам известно, сын трактирщика. Разумеется, так же как вы и всякий другой гражданин славного отечества нашего, я не лишен права открыть еще один трактир или дом терпимости. Но - я ничего не хочу открывать. Я человек, который выпал из общества, - понимаете? Выпал из общества.

– Как молочный зуб у ребенка? Или?
– спросил Гогин.

– Как вам угодно, - устало сказал Тагильский, а литератор, нахмуря брови красивого, но мало подвижного лица, осведомленно и пророчески произнес:

– В словах ваших слышен зов смерти, вы идете к самоубийству.

Тагильский молча пожал плечами.

"Нет, конечно, Тагильский - не герой, - решил Клим Иванович Самгин. Его поступок - жест отчаяния. Покушался сам убить себя - не удалось, устроил так, чтоб его убили... Интеллигент в первом поколении - называл он себя. Интеллигент ли? Но - сколько людей убито было на моих глазах!" вспомнил он и некоторое время сидел, бездумно взвешивая: с гордостью или только с удивлением вспомнил он об этом?

"Я имею право гордиться обширностью моего опыта", - думал он дальше, глядя на равнину, где непрерывно, неутомимо шевелились сотни серых фигур и над ними колебалось облако разноголосого, пестрого шума. Можно смотреть на эту бессмысленную возню, слушать ее звучание и - не видеть, не слышать ничего сквозь трепетную сетку своих мыслей, воспоминаний.

Он действительно не слышал, как подошел к нему высокий солдат в шинели, с палочкой в руке, подошел и спросил вполголоса:

– Ваше благородие - газетки почитать нету? Самгин торопливо оглянулся - вокруг никого не было, но в сотне шагов двигались медленно еще трое.

– Нет, - сухо ответил он.

Солдат шумно вздохнул и, ковыряя палкой гнилую шпалу, снова спросил:

– Вы - из Земсоюза будете?

– Да.

И, сознавая, что отвечает обидно кратко, спросил:

– Ранен?

– Ревматизма грызет. Она, в окопах, нещадно действует. Сырая тут область. Болотная, - пробормотал солдат, подождал еще вопроса, но не дождался и сочувственно сказал, взмахнув палкой:

– Давно гляжу на вас, оттуда вон, - сидит человек однолично, думает про наши несчастливые дела...