Чтение онлайн

– Я приеду, как смогу.

– Не нужно. Мама в беспамятстве, она…

Джозеф прервался, и Катерина услышала всхлипы. Только не это. Если сдается опора-отец, откуда должна черпать силы его ветвь-дочь?

***

Через две недели приезд все же понадобился – Элеонора скончалась. Когда отец позвонил, чтобы сообщить новость, Рудковски отказалась верить несмелым словам. Ее просто дурят. Она приедет и своими глазами увидит: мама жива и по-прежнему жарит любимые сырники. Лишь за этим девушка и возвращается в Энгебург – повидаться с матерью и откушать ее заботу.

С Катериной ехала и Агата, и даже Голдман. Последний вызвался служить опорой для женщины. Как и дочь, миссис Бристоль была мертва, но с различием – морально, внутри. Снаружи она оставалась холодной, будто тюремный камень, при этом желая проследить за непредвиденной натурой внучки.

При всей черствости Рафаэль, и тот не мог не признать, что событие в нем отозвалось. Без всяких вопросов мужчина сам предложил отодвинуть свадьбу на осень и искренне изумлялся, когда лица Агаты и Катерины выражали в лучшей степени пустоту. Увидеть кого-то из них в слезах или жалобах – об этом не шло и речи. Женщин будто зомбировали, лишили способности ощущать – до такой степени равнодушными выглядели в последнее время обе.

Впрочем, как известно, над ледяным морем видно только вершину айсберга. Корни льдин прорастают под толщу воды. Так же дамы, привыкшие вспыхивать от малейших проказов, сейчас вырядились в безразличие и вели себя, словно едут на шоппинг, прогулку – словом, заняться привычным, тем, что не требует вовлечения их эмоциональной стороны.

Когда Джозеф набрал, чтобы сообщить о трагедии, трубку взяла Агата – впервые с момента их прощания. Услышав знакомый голос, мистер Рудковски, на удивление, не сбросил звонок. Смерть жены в один миг научила мужчину ценить время с близкими, пусть и теми, кто щедро подсолил его жизнь. Так, сухим и безжизненным голосом, из-за чего миссис Бристоль не сразу узнала звонившего, Джозеф вымолвил:

– Здравствуйте. Элеонора скончалась. Похороны в воскресенье. Приезжайте, – мужчина умолк, а через пару мгновений добавил: – И передайте Катерине. Пожалуйста.

Рудковски куда проще было уведомить тещу, чем передать сообщение лично дочери. Джозеф не хотел даже думать о том, что в разговоре с Катериной он может сломаться, ведь этот жест осушил бы скудные силы семьи.

Агата же не успела вставить и слова. Впрочем, слов и не находилось. Женщина опустила трубку, сползла на кресло и под шокированный взгляд Голдмана застыла в отчаянии.

– Моя дочь умерла, – прошептала миссис Бристоль, уткнувшись глазами в стену. Рафаэль, ни словом, ни жестом не выдав потрясения, уселся на ручку кресла и крепко прижал невесту к себе.

О жестокости Голдмана слагали легенды, но в этот момент он проникся сочувствием и мучительно думал, что сказать. Мужчина готовился к любой выходке Бристоль, а услышав бессильное: «Как я скажу Катерине?», – тотчас вызвался взять этот груз на себя.

Рафаэль прекрасно знал: ненависть за плохие вести перекладывают на гонца. Понимал Голдман и то, что ему уже некуда падать ниже, а вот Агату можно и поберечь.

В тот день мужчина лично поехал забрать Катерину с работы. Рудковски немало удивилась, когда вместо шофера Голдмана – невзрачного паренька, что заменял исчезнувшего после бала Бенджи, – она увидела за рулем самого Рафаэля.

– Какая честь! – съязвила девушка. Язвы ее однако давно звучали без злобы, посылаемой некогда Голдману.

Катерина правда старалась с ним подружиться и начать затеяла с приправленных шуткой улыбок – они ни к чему не обязывают, но вместе с тем топят лед замерзших сердец. К большому разочарованию Рудковски, в этот раз мужчина не разделил ее радости, но лишь сухо поздоровался и завел авто.

Всю дорогу до дома Рафаэль и Катерина хранили траурное молчание. Атмосфера казалась Рудковски отравленной. Голдман вел с собой внутренний диалог, признаваясь себе же: он боится. Боится передавать тревожную телеграмму, какая, вероятно, растопчет жизнь девушки.

Рафаэль то и дело поглядывал на Катерину через переднее зеркало в попытках выудить подходящий момент. Словно для таких новостей момент этот вовсе имелся и как будто именно он мог смягчить удар. Рудковски, напротив, пыталась доведаться, что могло повлиять на серьезность мужчины. Где же волчьи клыки, норовящие ухватить за живое? Где презрительная улыбка, хозяин которой изобретает новый укор? Вся эта бездейственность казалась девушке странной, но она не желала копать в душу Голдмана. Темнота еще с детства вызывала у Рудковски страх.

Когда машина остановилась у порога дома, Рафаэль понял: молчать больше нельзя. Впервые в жизни стараясь подобрать слова, чтобы не ранить чужие чувства, Голдман тихо сказал:

– Катерина, случилось страшное.

Рудковски обрадовалась: наконец выпал шанс поиграть в перебранку метафор!

– Не нашли, за что уколоть? – девушка засияла от удовольствия, и блеск отмытой машины не мог перекрыть лучей этой улыбки.

Впрочем, стоило Голдману повернуться к Рудковски лицом – выражение ее омрачилось. Мужчина выглядел так печально и смотрел с такой болью в глазах, что Катерина невольно вжалась в сиденье.

– Твоя мама, она…

Девушка округлила глаза, и Рафаэлю стало невыносимо жаль и ее, и себя. Голдман вскинул на плечи ношу посланца и в кои-то веки крушил чью-то жизнь непреднамеренно. Эта мысль заставляла черную душу его извиваться.

Наконец, утирая нос собственной слабости, мужчина сжал кулаки и сказал:

– Мне очень жаль, но твоя мать умерла. Завтра утром мы выезжаем на похороны.

Едва прозвучало последнее слово – Голдман вырвал ключи из замка зажигания, звучно шлепнул по ручнику и вышел из автомобиля. Пройдя пару шагов, Рафаэль сунул руки в карман и стал, как школьник, раскачиваться на стопе.

Рудковски никогда не видела Голдмана столь растерянным. Не увидела и теперь – глаза застелило слезами. Кое-как она доползла до комнаты, заперлась на ключ и не выходила ни на зов Грэйс, ни на просьбы мужчины обсудить время выезда. В конце концов, Рафаэль вежливо попросил девушку не опаздывать, пожелал доброй ночи и ударил себя по лицу, осознав неуместность сказанного.

Катерина не отозвалась. Голова была спрятана между подушками. Рудковски беззвучно рыдала, не ведая, где она и какой сейчас век.

Утром двинулись в путь. Голдман с Агатой сидели сзади, и мужчина то и дело сжимал хрупкую руку невесты в крепкой своей. Катерина ехала на переднем сиденье, не меняя ни позы, ни выражения лица. В отражении зеркала Рафаэль замечал ее искривленные горестью губы, нахмуренный от скорби лоб и намокшие щеки. От осознания того, что Рудковски боролась со всем одна, мужчине делалось больно. Притом он мало что мог поделать.

По пути останавливались лишь однажды – для заправки. Никто не просил о перекусах – все насытились новостями.