Чтение онлайн

Впрочем, полноценна ли эта жизнь? Разве прелесть не в том, чтобы всецело отдаться моменту? Переживать глубоко и радости, и печали? Оставаться живым, то есть чувствовать, ощущать, без желания торопить жизнь вперед?

Завороженная, Катерина долго смотрела на робкие волны. В какой-то момент ей захотелось кричать, и девушка даже открыла рот. Напрасно – звук остался внутри и раскатистым эхом отзывался от внутренних стенок.

Рудковски бродила долго. Стало смеркаться. Как ей то ни претило, следовало возвращаться в осиротевший дом. В этом крылось условие миссис Бристоль: хотя едут они по печальному поводу и помощь родных очень кстати пришлась бы семейству, Агата хотела уехать сразу за церемонией. Впоследствии, правда, она смягчилась до следующего утра, и Катерина решила провести вечер с близкими. Тем более что ряды их редели – кто знает, какая их встреча последняя?

Домой однако девушка не спешила. Она стала оттягивать возвращение более сложным маршрутом. На обход Энгебурга, города-лилипута, нужно с большего минут двадцать, и Рудковски пришлось изощриться, обогнуть площадь – она отвоевала у времени еще пару минут.

Проходя мимо площади, Катерина замедлила шаг. Из неприглядных пейзажей города этот казался ей наиболее сносным – девушка задержалась, чтобы лучше его запомнить. Когда Рудковски вернулась к маршруту, взгляд зацепился за нечто знакомое. Катерина прищурилась и обомлела: навстречу ей – Боже правый! – шагала Алисия.

Девушка тут же вспомнила, почему она рвалась отсюда уехать. Хочешь или не хочешь, здесь неминуемо натолкнешься на прошлое. Рудковски подняла ворот пальто, уставилась в землю и зашагала быстрее. Каблуки ее звонких ботинок стучали часто – будто дождь, барабанящий ночью по окнам.

В глубине души Катерине хотелось, чтобы женщина ее заметила. Рудковски страждала упасть в объятия, тем более – хоть и не ее собственной – матери. К счастью или печали, дамы разминулись. Как портовые корабли, в спешке и безразличии друг до друга.

По дороге домой девушку вдруг затронуло новое наблюдение. Катерина не без вины осознала: в ней пылает звериная злоба на отца и себя. На мужчину – ведь он не позволил Рудковски увидеться с матерью. На себя оттого, что она, как овечка, беспрекословно послушалась.

В свою очередь, Джозеф сердился на Голдмана. Не будь дело в мужчине, не наметили б свадьбу. Не наметь они свадьбу – не летели б тревожные новости. В конце концов, кто же знает, каков был их вклад в инсульт миссис Рудковски?

Каждый в доме выискивал виноватого. Такова уж стратегия пострадавших – в сложных обстоятельствах прятаться от ответственности, перебросить вину на соседа и ждать облегчения. Облегчение, правда, здесь приходит редко.

Вернувшись домой, Катерина демонстративно протопала мимо отца – тот не стал приставать к Рудковски с расспросами: спрашивать ни о чем не хотелось. И все же Джозеф с удивлением обнаружил: он корит не только мистера Голдмана и внешние обстоятельства. Прямо сейчас мужчина, не жалея слов, придирался к себе: почему бы ему, главе стаи, не утешить девочек? Отчего не сидит он теперь у кроватей сестренок и не отвлекает их от событий последних дней?

Перед Рудковски в его сорок пять впервые предстала слабость духа. Мальчишка не чувствовал себя немощным в детстве, когда отец избивал его за любые просчеты. Не украденная со склада буханка, не сбитый ценник за пачку и без того дешевого табака – все это становилось поводом для побоев. Не ощущал себя немощным парень и в бедной юности – тогда ему приходилось работать самое малое по шестнадцать часов. Но сейчас, пережив столько тягостей и невзгод, имея в мешке опыта и проблемы, и их решения, Джозеф сломался. Мужчина не то, что не мог утешать увядающих дочерей – ему не по силам казалось спасти самого себя.

Перед тем как свалиться в сон, первый за последние трое суток, Катерина заглянула в комнату Мелани. Малышка сидела на подоконнике и смотрела в небо, густо усеянное звездами. Рудковски поколебалась, стоит ли беспокоить сестренку, но в конце концов решила присесть рядом с ней.

Они молчали то время, которое одновременно казалось и вечностью, и мгновеньем. Впрочем, безмолвие не нагоняло неловкость. Атмосфера еще оставалась отравленной – зачем сотрясать воздух речью, что, словно масло на сковородке, добавит в него шипения?

Как Катерина узнала позднее, бабушка все же пыталась знакомиться с внучкой. Вернувшись из церкви и чуть оправившись, если отсутствие слез можно было назвать «оправлением», Агата пришла на песочную кучу к малышке и осторожно спросила: «Не хочешь поиграть вместе?»

По словам Джозефа, когда Мелания не сидела на заднем дворе, она закрывалась в комнате и рисовала. На этом ее интересы последних недель и заканчивались. Причем девочка не спешила хвастать рисунком на публике, как случалось раньше. Напротив, заканчивая рисовать, малышка комкала листки и со злостью швыряла в корзину.

Будучи матерью, Агата тоньше чем кто-либо чувствовала беспокойства Мелании. Сердце женщины разрывалось от неспособности помочь, и она на свой страх и риск предложила совместное мероприятие. Девочка посмотрела на Бристоль безучастным взглядом, откинула лопатку в сторону и молча ушла домой. В последнее время малышка не жаловала объяснениями никого, кроме сестренки. Впрочем, и той доставались лишь крохи того, что раньше считалось пышным тортом.

Агата, с несвойственным ей пороком сдаваться, отправилась вслед за девочкой. Когда же Мелания захлопнула дверь, миссис Бристоль не стала сердиться за неуважение. Если женщине было кого винить, так себя саму. Где это видано – не появляться в жизни малышки с ее дня рождения, а затем заявиться в прискорбный период и ожидать радушных приемов?

Пожелав Мелани спокойной ночи, Катерина решила пойти к себе. Девочка, задержав сестру в проеме, спросила: «Ты уезжаешь?» Вопрос вонзился в Рудковски острым лезвием и по живому резал ее сердце. Слезы хлынули из опущенных век Катерины и на фоне гробовой тишины градом стучали по полу.

Девушка не повернулась и не ответила. Не подошла она и обнять сестренку – это прикончило бы обеих. Рудковски вышла из детской и плотно захлопнула дверь. А дойдя до кровати, упав на нее и коснувшись подушки щекой, забылась и впала в мертвецкие сети ночи.

Тем временем первый этаж посеревшего дома не спал. На кухне Рафаэль, вызвавшийся помочь с бумагами, разбирал документы. В гостиной велись беседы Агаты и Джозефа – те усердно наверстывали упущенные двадцать лет.

– В последние дни Элеонора совсем перестала кого-то узнавать, – говорил, едва не срываясь на писк, Рудковски. – Подери меня черт за эти слова, но я рад, что все позади. Теперь она хотя бы не в муках.

Агата прикрывала искривленный рот ладонью, словно в попытках не выпустить крик отчаяния. Миссис Бристоль впервые видела, чтобы так сильно страдал мужчина, а за свои шестьдесят она повидала немало.