Чтение онлайн

Катерина радовалась приезду семьи как дитя. Если не считать время с сестренкой летом, то был первый раз с похорон, когда Рудковски светилась.

В тот же день девушка убедила семейство пройтись по городу – благо, ноябрь в Геттинберге по теплу походил на причесанный ветром июнь. Семья праздно шаталась по желто-красному парку, по извилистым улочкам города, и Мелания ежечасно просила купить ей то сладкую вату, то иного врага желудка.

Катерина не без тоски замечала, что под руку с семьей ей гуляется слаще. С тем же чувством девушка признавала: компании не хватает присутствия матери. И хотя семья говорила на языке перебранок, это были ближайшие люди Рудковски. О других она не мечтала.

Джозеф, глядя на покой города, вспоминал, как провел здесь несчастные годы юности. Он вставал раньше солнца и отправлялся работать – возвращаясь в ночи, справлялся по дому. В свой единственный выходной – третье воскресенье месяца – юноша бегал на свидания с Элеонорой. Только в этот день парня радовал факт: он проснулся.

Вечером семья встретилась с Чарли. Девушка показала отцу «того парня», о котором, словно назло, не смолкала Агата. Еще во дворце Джозеф пытался устроить Рудковски допрос, на что та отмахнулась, уверив мужчину: парень ей просто друг.

На свидании их Кьют заставил отца Катерины смутиться. Джозеф не доверял «шутникам», и с опаской за дочь искал в нем подвох. Однако стоило Чарли с его неоспоримой харизмой и умением нравиться разговориться – мужчина смягчился. «Ну, болтает – и что? Может, дочь хоть от скуки с ним не помрет».

***

В день свадьбы Рудковски проснулась рано. Впрочем, если вместо сна хватать отрезки дремы, то и пробуждаться от них не приходится. Катерине не особо спалось, ведь теперь, пусть формально, но она породнится с Рафаэлем. И от этого осознания в душе девушки зрел протест.

Вместе с тем Рудковски решила, что слишком поздно о чем-либо сокрушаться и уж точно не стоит в праздничный день досаждать гостям кислой миной. Катерина поднялась с кровати и, хотя было еще темно, начала приводить себя в порядок.

Агата проснулась не сильно позже, на что девушке намекнул топот в соседней комнате. Вскоре явятся парикмахеры и визажисты – отлежаться в день собственной свадьбы не получится.

Катерина спустилась в комнату Грэйс и, постучавшись, услышала: «Я не сплю». Рудковски безмерно ценила Тейлор за то, что она – нередко в ущерб себе – всегда находила время для Катерины и, что важнее, всегда знала, чем помочь.

Грэйс сидела у окна, такого же маленького, как и все ее тело. Она обернулась, когда Катерина вошла, и поздоровалась с девушкой взглядом, с каким банкир расстается со своим состоянием, – полным сожаления. Работница не признавалась, но она страшно переживала за перемены, гонимые свадьбой. Тейлор уже сколько лет работала на одну только миссис Бристоль, – заботу о Катерине служанка называла дружбой – и вдруг теперь она станет рабыней еще одного хозяина. Чтобы себя добить, Грэйс вспоминала истории о владельцах-мужчинах. От этих картин на душе ее становилось тучнее.

Ах, как счастливо ей жилось с миссис Бристоль! Ну зачем переменам просачиваться в нашу жизнь, будто та – дырявое сито и ни на что, кроме боли, не годна?

– Грэйс, ты в порядке? – спросила у девушки Катерина, забывшись: она пришла за прической и платьем. Грэйс же словно неделями ждала вопрос и, услышав его, залпом выпалила все тревоги.

– Моя милая Грэйс, – Рудковски бросилась на служанку с объятиями. – Какая ты глупышка! Я остаюсь с тобой и, поверь, никому не дам над тобой потешаться.

Тейлор страшно растрогали заявления подруги. По работнице было видно: она не ждала (и не позволяла себе ожидать) таких слов, и те укрыли служанку, будто бархатным покрывалом. На минуту Грэйс дала волю слезам, а затем так же резко, как им предалась, от них отмахнулась:

– Хорошо, Катерина, давай мы тебя нарядим, – Тейлор стукнула себя по коленям и поднялась со стула, намекая на полную боевую готовность.

Рудковски, довольная, подскочила, а затем, чуть замедляясь, о чем-то подумав, протянула многозначительное: «Грэ-э-эйс». Девушка вопросительно покивала тощим черепом, и Катерина с улыбкой объяснила:

– А давай-ка мы нарядим и тебя.

Тейлор столько времени служила кому попало, так много лет помогала Агате, что Рудковски казалось естественным и справедливым дать служанке возможность нарядиться сначала самой. Катерина подумала: за все ее двадцать девять Грэйс обязана была хоть однажды поставить на первое место себя и лишь затем помочь остальным.

Сама Тейлор о таком даже не помышляла и продолжила упираться, прежде чем Катерина, со свойственным ей напором, склонила девушку к примерке и макияжу.

– Но, Катерина, как я буду в этом – она указала на платье, которое девушка притащила из собственных закромов, – готовить завтрак, стирать?

– Возьмешь на один выходной больше, – отмахивалась от возражений Рудковски. – Ты заслужила отгулов на годы вперед, а нам полезно поголодать перед пиром на свадьбе.

Катерина отбивала возражения Тейлор, как теннисист отбивает ракеткой поданный ему мяч. Грэйс согласилась: контратаки подруги звучат убедительно, – и уступила.

Рудковски затратила целый час, чтобы уговорить работницу надеть открытое платье. Наряд оголял все «что надо», а «что не надо» делал мистически привлекательным. Тейлор как могла сопротивлялась выбранному гардеробу, – тот скорей походил на его отсутствие – но Катерина упрямым мулом стояла на своем. Она убеждала Грэйс: «Ты обязана предстать на публике во всеоружии». Сколько можно прятаться в норке и оставаться мышью – серой, как цвет ее застенчивых глаз?

Это желание – желание выставить напоказ остальных – было для Рудковски в диковинку. Всю свою жизнь девушка строила так, чтобы зритель крутился вокруг ее персоны. Однако после событий весны, которые дали понять, что поистине важно и наградили ее безразличием до всего остального, Рудковски случайно узнала: ей все равно, что о ней подумают люди. Она одевалась, как раньше, с комфортом, но с равнодушием до того, что о ней скажут.

На свадьбу Катерина потребовала пошить костюм, вместо того чтобы нарядиться в фигурное платье. Она не без хохота над собой вспомнила: «девочкины наряды» вошли в ее гардероб лишь с приездом в Геттинберг. До этого она всю жизнь, за исключением праздников, щеголяла в кофтах и джинсах, а впечатление силилась произвести улыбкой и игривым взглядом.

Рудковски не прочь была заявиться и «в чем попало», что на языке миссис Бристоль значил почти любой ее гардероб. Речь шла об одеждах, какие тесно томились в платяном шкафу девушки и либо уже надевались, либо попросту заставляли глаз Агаты кровить.

– Ни юбкой больше, – выкрикнула Рудковски, когда Агата наспех набирала мсье Бушону. Так, вопреки возражениям бабушки, Катерина выиграла бой за костюм.

Мсье Бушон вне всяких сомнений блистал талантом. Даже брючный костюм, который в голове миссис Бристоль представлял собой одежду исключительно для мужчин, объял Катерину, как вторая кожа. Наряд не только не выглядел на Рудковски вульгарным – он сидел на ней так, словно ничто другое не село бы лучше. Этот факт страшно обрадовал девушку, а Агате позволил облегченно вздохнуть – никаких сюрпризов и происшествий.